***
Он просыпается от собственного крика посреди ночи и сам же его пугается, подскочив на кровати как ужаленный. Ему вовсе не нужно дышать, он скелет, но громкое свистящее дыхание вырывается как-то само по себе. Он пытается успокоиться, вспомнить, что ему снилось, выпутаться из комка одеяла и наволочки, но делать все три дела одновременно получается одинаково паршиво и он скатывается на пол, больно ударившись крестцом. Перед глазницами вспыхивают золотые горячие искры и вырывается тихое ругательство напополам со смехом:
— Ах ты ж бл, ха-ха, сссука, ха…
Ничего удивительного, что от столь громкого пробуждения сосед тоже просыпается. Менее эффектно и бесшумно, Киллер будто привидение оказывается рядом. Сверлит его чёрными провалами глазниц какое-то время, изучает в нём что-то, а потом, неожиданно для обоих, протягивает руку.
— Примите
кость помощи.
Всегда рабочий каламбур портит интонация Киллера — монотонная и безэмоциональная, но Даст за руку всё равно хватается и встаёт, шипя от боли в крестце. Падает обратно к себе на кровать, забравшись с ногами. Прищурившись, смотрит на Киллера. Тот, похоже, не собирается обратно ложиться, а в глазнице вспыхивает белый огонёк зрачка. Что же, будем разговоры разговаривать? Так обычно и бывает.
Обычно — это когда кто-то кричит во сне и будит тебя.
Обычно — это когда вы сидите на одной кровати, необязательно говорить, можно просто помолчать, и возвращаете ощущение настоящего.
Обычно — это когда кошмары растворяются вместе с призраком брата и вы остаётесь вдвоём на одном квадратном метре.
Страшно?
Обычно — это когда тебя прорывает на истерический смех-плач перед скелетом, которому абсолютно чхать на дерьмо, что плавает у тебя за рёбрами.
Даст не знает, хорошо это или нет, он давно такими мерками не пользовался.
Обычно это
— Ты давно не кричал, — замечает Киллер, привычно усевшись напротив него. Ноги также скрещены, руки как ватные безвольно висят, череп чуть наклонен к плечу, а белый зрачок сверлит дырку в лобной кости. Голос всё такой же — пустой.
— Согласись, без моей встряски ты бы совсем за
КОСТенел здесь, — шутит Даст. Киллер никак не реагирует, вот совсем никак, даже не пошевелился, гадёныш. Тянет вцепиться в подушку и порвать её на мелкие клочки, давясь набивкой, а потом броситься на Киллера, но Даст ложится, закинув одну ногу на другую, а руки за голову. Крестец так болит меньше, а взгляд Киллера ему никогда особо не нравился. Потолок в трещинах разглядывать ку-уда-а интереснее. — Что, настолько плохо?
— Что плохо.
— Ай, забей, — отмахивается Даст.
Они никогда не говорят о том, почему им снятся кошмары. Никому из них в голову не придёт делиться подобным, каждый рьяно охраняет собственный островок «личного», который не укладывается в последовательность цифр кода их вселенных. Они, разумеется, знают сюжеты кошмаров, живя бок о бок трудно подобное игнорировать, но не утешают, произнося банальные фразы из каких-нибудь трогательных фильмов с глубоким посылом. Никому здесь не нужны «утешения», это дурость для других Сансов. Они отбросы Мультивселенной и должны гордиться этим, а не распускать нюни.
РАНЬШЕ НАДО БЫЛО ДУМАТЬ
Но и отбросам
иногда снятся кошмары. Им бывает
страшно. Они, в общем-то,
тоже живые.
— Эй, приятель, — зовёт Даст. Вслух он не называет Киллера «Киллером». Киллер — это функция, профессия, наименование чего-то, не прозвище-имя живого существа. Киллеру нравится (хотя Даст сомневается, как Киллеру может что-то
нравится?) быть функцией, неживым «чем-то», но Даст всё же предпочитает считать его скелетом. Другим собой (а потом
они удивляются, почему у него ЧЕРЕПица протекает, останешься тут в здравом уме, когда видишь себя, но, мать его,
не себя). В мыслях — да, он Киллер. Не Сансом же его называть? Они здесь да-а-авным-давно забыли, что значит быть «комик Сансом», хотя говорят вроде также, как пару сотен перезапусков подряд. — Тебе в самом деле так противны эмоции? Всё то, что я чувствую, ага?
— Я не понимаю, — Даст не смотрит, но уверен, что Киллер сейчас качает головой. Медленно, ровно, по чёткому таймингу. Честное слово, он хуже Меттатона, а это, вообще-то, даже не монстр. Консервная покорёженная банка.
Его передёргивает.
— И чего ты не понимаешь?
— Зачем вы продолжаете носиться с этими эмоциями. Они же только хуже делают.
Даст скрипит зубами. В общем-то, Киллер прав. В общем...
Чаще, чем Даст бы хотел, у него случается…
плохое время. Когда его разбирает беспричинный смех, длящийся по нескольку часов или плач, или смех с плачем. Когда он шарахается от всех диким зверем, никого не узнавая, или наоборот набрасывается с явным желанием убить на месте. Когда энергии выше крыши и он носится электровеником, начиная и бросая тут же какие-то пустяковые дела, тарахтит без умолку, перескакивая с одной мысли на другую и фонтанирует эмоциями как фейерверк. Когда он замирает и часами может сидеть в одной позе, таращась в пустоту расширившимися от ужаса зрачками. Ему беспричинно страшно, но он не может пошевелиться.
Когда он разговаривает с братом, которого почему-то больше никто не видит.
Киллер знает многое про него, но совсем не понимает. Вот Хоррор — понимает. Он тоже когда-то думал, что милосерднее убить брата, чем оставлять сходить с ума в Подземелье. И он был чертовски рад, когда за него это сделал Эррор.
Р а д
Хоррор сказал это всего один раз, обронив мимоходом во время пьяной посиделки, но Даст вцепился в признание как клещ. Никто не поверит на слово, если сказать, что DustTale Санс из первой временной линии боится одиночества до трясущихся костей.
Они думают, он рад одиночеству.
Они думают, он привык.
Они не знают, какого это, провести несколько десятков лет наедине с собой и братом, маячком того, что он оказался недостаточно силён, чтобы обойтись, чёрт возьми,
без этого. Чувство вины, да и совесть, атрофировалось далеко не сразу, чтобы он не говорил и как бы себя не вёл. Он всё же Санс, лицедей первоклассный. Ему всё равно? Он считает, что иначе нельзя? Он уверен, что прав? Ему нравится это?
КТО СПРАШИВАЕТ?
Он неоднократно порывался перезапустить мир и уверен, что в какой-то из немногочисленных временных линий своей вселенной так и сделал
но не хватило решимости
— Мы живые, приятель. Живому свойственно чувствовать, знаешь ли.
— Хоррор говорит, что он мёртв, но продолжает чувствовать. Где тут жизнь.
— В башке, приятель. Не сама жизнь, ощущение. Понимаешь?
Киллер молчит. Даст думает, что нихрена он не понимает. Закрывает глазницы, вдруг почувствовав давящую прессом на кости усталость. Да ну его к чёрту, Киллера и его тараканов, его похороненный страх столкнуться с ответственностью за то, что сделал и делает. Его
Ч а р у.
— Всегда было интересно, почему душа у тебя не за рёбрами. Охота провоцировать окружающих?
— Не знаю.
Даст не сомневается, что Киллер врёт. Но не допытывается, себе дороже.
— Твоя душа красная.
— А?
— Я спросил. Из-за Решимости твоя душа покраснела.
Даст потёр грудину через майку.
— Чёрта с два я дам тебе взглянуть, приятель.
Киллер молчит. Он не обижается на недоверие, так уж повелось, что конкретно Киллер в их шайке-лейке отмороженных костей
самый особенный.
— Но она красная.
Теперь молчит Даст. Он, честно говоря, ни разу не проверял, а в Мультивёрсе что-то не встречались психи, пытающиеся манипулировать его душой. Стало интересно попробовать их найти. Где-то же они должны быть?
— Кошмар. Он такой же, как предыдущий.
— Вроде бы.
Липкий страх полз по позвоночнику. Снова никто не пришёл. Завывает ветер. Он один. Снова. И снова кричит кричит кричит кричит кричит кричит КРИЧИТ
НО НИКТО НЕ ПРИШЁЛ
Киллер молчит. Даст почти заснул.
— Даст.
— М?
— Что ты чувствуешь, когда убиваешь?..
Ему сейчас не показалось? Даст мгновенно взбодрился и резко сел на кровати, едва не столкнувшись с Киллером лбами. Уставился на него недоверчиво.
— Прия-ятель, — тянет он слегка насмешливо, — так это что, вопрос?
— Вопрос, — кивает Киллер. Даст присвистнул. Надо же, как иногда бывает полезно будить соседа криком. Попробовать ещё раз, что-ли?
— Решимость, приятель. Я чувствую Решимость.
Киллер не стал уточнять. Он понял.
А вы?
