шоколадный фондан с мороженым

      — ощущение, будто я разваливаюсь, — совершенно серьёзно говорит феликс. — я снова не чувствую пальцев. хенджин верит, но всё равно глупо улыбается. зажимает зубами сигарету и, не обнаружив в карманах зажигалки, начинает её жевать. холодно. до ужаса... или ужасно до холода. на феликсе большой вязаный шарф, шерстяной овечий свитер, куртка, составляющая половину от феликсового веса, огромные болоневые штаны, под которые он надел женское термобелье, заботливо впихнутое в шкаф хваном. всё, лишь бы не мёрзнул — и всё равно... хван обратно натягивает кожаные перчатки, снятые специально для того, чтобы покурить. он весь кожаный. и всё равно мягкий. из-под шапки торчат успевшие выцвести голубые волосы. хенджин бы сжёг их, чтобы не морозить феликса окончательно, но единственная зажигалка лежит где-то забытая или саморучно припрятанная. феликс ёжится. его нос и щеки взывают о помощи, и хенджин её предлагает, с жалостью осматривая окутанное чудо. оно вертит головой и быстро выдыхает: "я ещё чуточку". хенджин окончательно решает перекраситься в красный. или в рыжий, чтобы менее огнедышаще. в итоге не выдерживает и тянет феликса на себя. тот во всей своей одежде мягкий, как пуховая подушка.       — пошли уже. темно. дома хван успевает заварить облепиховый чай и открыть банку засахарившегося мёда, пока феликс снимает с себя все слои утепляющего. его в младенчестве чаще купали в ванне с пеной, чем выводили посмотреть на снег; хенджина же закаливало сломанное колесо на коляске, больше похожей на кукольную, из-за чего на больших скоростях карапуз с тремя волосками на голове постоянно влетал вверх ногами в сугроб. хенджин заместо чая открывает себе банку газировки. его щеки давно не красные, а руки вовсе не холодные. феликс всё не тает. совсем по солнцу соскучился. видимо, в доме слишком мало зеркалов. хенджин себя теплым не считает, тем более с этими леденящими волосами, но всё равно прижимается к феликсу всем, чем можно согреть. выцеловывает щеки и щекочет длинными ресницами. смеётся — и моментально теплеет. работает! странно. хенджин, если и тепло, то максимум электрическое. если он купит жёлтую краску, то станет зелёным? и придёт весна. феликс давится чаем, вылавливает ягодки и похрустывает косточками. пока не своими. зевает. хенджин наблюдает, но не зевает в ответ.       — я говорил, что это не из-за холода. хенджин грустит. даже спрятать это не получается. к черту красный и зелёный, он готов стричься налысо и прямо сейчас идти подаваться в монахи, лишь бы бог, в чьём существовании хван сомневается не меньше, чем в феликсовом, начал весну пораньше. лишь бы феликс был тёплый и в тепле. а феликс холодеет даже под прогревающей лампой, светящей концентрированным синим цветом прямо в горло. и ничего не поделать. но хенджин все не оставляет попытки найти что-то тёплое, а вокруг всё лишь синее да голубое. и сам вдруг леденеет, когда феликс просит остаться с ним. хочется плакать. невыносимо сильно. с крыши падает сосулька и разбивается об колотый асфальт. вместе с ней будто разбиваются мигом все надежды. окончательно. хенджин не может двинуться. феликс глупо улыбается, пока внутри всё разрывается, не оставляя даже тонкой ниточки. кажется, будто слезы тоже станут сосульками, поэтому хенджин механически запрокидывает голову, быстро-быстро моргая. феликсово дыхание, на удивление, тёплое. хенджина это не успокаивает совсем, но будто гладит по макушке. тепло. ещё тепло.       — я недавно купил ромашковый чай. никогда не пробовал... — на несколько секунд замолкает, глубоко вдыхая, чтобы голос звучал увереннее. — он на холодильнике лежит. надеюсь, вкусный... хенджин почти не дышит. птицы на деревьях рядом с домом точно слышат стук сердец.       — хенджин, сделаешь летом чай из ромашки? для меня? хван кивает. уверенно. хотя понимает, что и до весны вряд ли доживёт. принимает решение впервые взять над временем контроль. берет себя в руки и устремляет взгляд туда, где начинается чужой. хватает феликса за руку и выводит в коридор. кутает.       — не сейчас, солнце. потерпи. в голове настолько пусто, что думать приходится ногам. и они делают это даже лучше, чем голова. феликсу остаётся лишь плестись следом. холодно. действительно до ужаса холодно, но от ужаса холодно сильнее. на дворе, вероятно, час ночи? ноги приводят на возвышенность — местную гору. в круглосуточном магазинчике хенджин покупает грелки и засовывает их феликсу повсюду. себе оставляет лишь одну. с горы видны все огоньки маленького спящего городка. темно и страшно. а феликс вдруг хихикает.       — это так глупо, — хван чувствует себя обиженным. — тут теплее, чем дома, — он варежкой собирает снег в кучку и пытается слепить снеговичка. получается криво и совсем мято, но феликсу нравится. хенджин хмуро хочет напомнить про промокаемость варежек, но в лоб быстрее прилетает снежок. следом — поцелуй. ощущается, как поедание шоколадного фондана с мороженым. феликс за секунду отлетает на несколько метров и уже готовит обстрел (как только сил хватает?), а хенджину приходиться защищаться, ибо оказаться каркасом для снеговика он не горит желанием. в криках и смехе проходит примерно час. хенджин успевает забыть, что феликс борется больше не с хваном, а с самим собой. а продавец в магазине вовсе не знает, что происходит за стенами здания. феликс показывает в сторону леса и, когда противник отворачивается, бросает снаряд. хэдшот! тут же валится на землю и глубоко дышит. счастлив. проигравший подползает под бочок.       — спасибо, — хенджин приподнимает снежный лоб на говорящего. — за то, что привёл меня сюда, — поясняет. повисает тишина. в воздухе оседает тревога. феликс начинает всхлипывать.       — прости меня за то, что я тебя оставлю. это эгоистично. я уже ненавижу себя за это.       — это не твоя вина.       — и не твоя. пообещай, что продолжишь вкусно готовить. для себя, — вытирает сопли рукавом.       — не холодей... феликс сжимает хванову руку в своей, но та слабеет. шепчет признания в любви, скорее уже в бреду, а хенджин сам не слышит ничего, кроме гула в ушах. нависает над феликсом так, что заливает его всего слезами. пытается удержать, но не чувствует рук. бесконечно заклинает и проклинает — себя. кричит, когда следом начинают ослабевать феликсовы веки. и замирает. вместе со всем миром. моргает, пытаясь убрать с зрачков предоставленную судьбой картину. через пару столетий или минут проглатывает сформировавшийся сгусток слюней и встаёт. на тонких, размякших ногах как-то добирается до магазина. и больше ничего не слышит. просыпается будто внутри огромного снеговика. только не холодно. а хотелось замёрзнуть до смерти. жутко. встаёт с больничной койки и уходит. домой. туда, где теперь живёт он один. там, наверное, безумно холодно. может только в чайнике вода не успела остыть. если так, то хван заварит ромашковый чай, что запечатанный лежит на холодильнике. а на столе напротив без хозяина будет стоять кружка с остатками мёда и облепихи.