Высота поднебесья

      — Это будет хорошая история, мой дорогой друг, одна из тех, что рождается на стыке времён. Подобно зарождению первых чувств в миг встречи робких взглядов или возникновению искры в момент удара молота о раскалённую добела сталь, исток самой жизни — всё, окружающее нас, проросло из соединения двух элементов. А началось-то, представь себе! Началось всё с разряда шальной молнии, волей-неволей угодившей в предназначенную ей точку земли. Так волей или неволей, друг? И неужто мы, слепые странники, бренствующие под оком невластных нам законов, вправе подвергать сомнению дальновидные помыслы госпожи Случайности, что скажешь?       — Я сказал, деньги на бочку, старый ухвастень! — рявкнул хозяин трактира. Ничуть не проникшийся к речам бренного странника, «случайно» позабывшего кошель. Курьёз же тот случился близ Ветреного перекрёстка, наречённого не от превалирующей непогоды, но от сквозящего в дырявых карманах безденежья, ожидающего всякого путника, положившегося на «авось». Авось не ограбят? Что ж. Нашему слабому на язык страннику повезло. У него с собой не было ни гроша, и только потому, сдаётся, участь Ветреного перекрёстка миновала его. Однако дальнейшую его судьбу песня утаивает. Одно известно наверняка: По сей день у хозяина «Лихого Клурикона» волей-неволей дергается глаз на все производные от слова «случай». Как бы там ни было, ни трактир «Лихой Клурикон», ни выворачивающий карманы наизнанку Ветреный перекрёсток не являются лучшими местами для рождения хорошей истории. А если судить по публике в тех непривлекательных краях, позволительно будет и сказать, что там ничего хорошего не рождается в принципе; и не дай бог вам позволить себе выразиться столь неаккуратным образом — даже будучи в самой глубокой глуши и уверенности, мол, деревьям вас не подслушать. Мыслить последней категорией так совсем не стоит ни в одной части королевства Иноригэйт, слыхавшего уже столько историй, что обзаведись оно глазами — те поочередно дёргались бы на каждый новый «стык времён». Никогда такого не было и вот опять, как говорится. Оно снова случилось. Новые времена. Сменившие старые, что в своё время так же нарекались «новыми». И были они по сути своей ещё совсем зелеными, юными, насчитывающими всего-то девять лет от роду. Вровень с нашим героем, которому пока всё же рано знать, что ожидает тех, кто не расплатится с хозяином «Лихого Клурикона».

РОТТЕН-РУТ

Местечко за ещё-несчитанные мили от западного побережья Иноригэйта, но за уже-считанные от восточной границы, твёрдой рукой рассекающей карту Единых земель, конечно, не славилось плодоносной почвой, и всё-таки имя оно себе взяло от первых поселенцев. Со старых-старых времён ветер доносил от ставней к ставням перешёптывания, будто бы глава деревни то ли на четверть, то ли наполовину, а то и от макушки до пят не кто иной, как дроу или — по моде новых времён — тёмный эльф. Человек же тот всего-навсего был справедливо строг, но страдал косоглазием, отчего рабочим в разных концах улицы мерещилось, что он следит за ними одновременно, так ещё и добросовестного труда ему подавай. Ну точно тёмный эльф! Да, с гнильцой!! Отравил реки! Проклял землю!! Разумеется, нет. Однако почва действительно была дрянной, несмотря на вполне себе благосклонный к жителям климат: не слишком жаркие лета, не слишком суровые зимы, укутывающие цветущие луга белоснежной периной, а дождь наполнял местные протоки по меньшей мере раз в пару недель. Тем не менее, половина урожая, минуя прилавки и кухонную утварь, год за годом отправлялась догнивать лучшие деньки в компостных ямах. Причины неискоренимой заразы были непостижимы и — как и всё непостижимое — обросли за сотни лет сущими небылицами, множащими незаслуженные беды уроженцев, получается, всегда наполовину горбатящихся задарма и ноющих о том каждому второму приезжему. Коих встречалось немало, так как Роттен-Рут имел счастье расположиться на узле трёх ведущих трактов, компенсируя лёгкую неурядицу с плодородием весомыми кошельками неиссякаемого потока путешественников. И пусть знание то было гораздо потаённее, имел Роттен-Рут и второе «счастье». Практически на самой окраине, улыбающейся густой лесополосе, где стоял единственный на всё селение дом, уже как девять лет нарушающий главную местную традицию. «Развалина Фарелла» — именно так с долей несдержанности редко, но метко направляли приезжих добрые одноземцы, если их спрашивали, где бы найти бывшего маршала. «А-а, вам нужен этот прохиндей? Сверните с западной дороги к лесу сразу после конюшен — так мигом завидите развалину Фарелла! Весь облик Роттен-Рута поганит, будто нам и без того напастей не хватало…» — вряд ли дальнейший список жалоб кто-либо однажды дослушал до конца, да и людей, ищущих развалину-Фарелла, не назовёшь образчиками терпения. Как и маршал в отставке, одноэтажная постройка даже издалека выражала яркое желание завалиться на боковую, в чём ей препятствовали опорные балки, а бывшему маршалу Фареллу — трость в руке, едва ли принадлежавшей старику. Почему же «прохиндей»? Всё просто: человек не сетовал на жизнь, а это даже непростительнее ежегодного превосходного урожая. Хоть и скудного. Ибо как много гектаров земли способен возделать хромой человек? Не будем скрывать: много меньше, чем на выходе пестрело пахучей зеленью и аппетитными плодами. Ведь развалина-Фарелл жил не один.

БРАТЬЯ

Вопреки неприглядному первому впечатлению, формирующемуся на повороте от конюшен, дом на окраине представлял собой более чем достойное жилище. Пускай внутреннее убранство не могло похвастаться роскошью, но и в запущенности никто бы не посмел его упрекнуть. Обитатели его бережно поддерживали порядок, собирающийся из простого правила «не разводить сор», и это было именно то место, за порогом которого посещало такое особое чувство, как «я дома». Ну, хорошо. Возможно, этот частично разбухший и время от времени протекающий кров одаривал вышеупомянутым чувством не всех своих подопечных. Того, кого он не досчитался с самого утра, так точно. Зато самый младший улыбался даже шлёпнувшейся на лоб крупной капле, пробравшейся сквозь крышу, которая, видимо, снова соскучилась по вниманию. Да и нужен ли ещё какой-то иной повод для улыбки от уха до уха в девять лет, когда знаешь, что не тебе лезть наверх и латать протечку? Однако поводов было хоть отбавляй. Например, присвистывающий храп за дверью — если начать щёлкать пальцами в мерных паузах и ритмично притоптывать ногой, получалась забавная и прилипчивая мелодия. Или, тоже например, прикрытый салфеткой ломоть содового хлеба на тарелке рядом с варёными яйцами, оставленными лично для него. Само собой, это уже домыслы: Лейн ведь мог просто не осилить свой завтрак; но Кайеру нравилось думать, что и Лейн остался сыт, и о нём к тому же позаботился. В любом случае Кайер подхватил с тарелки хлеб и, нацепив потёртые башмаки, выбежал наружу, чтобы поскорее вдохнуть всей грудью запах жизни после дождя. А затем, следуя утреннему ритуалу, что был важнее всех остальных, двинулся вдоль ровных рядов тянущейся к солнцу сочной ботвы. Через плечо то и дело подергивали ликующие возгласы, доносящиеся с главной улицы Роттен-Рута, захваченной празднеством с самого рассвета, но даже им было не по силам отвлечь мальчика от обрядного приветствия всех культур, процветающих под его неусыпной опекой. Впрочем, в обряде том не было такой уж острой необходимости. Каждое растение, обжившееся на участке, и так знало, что оно любимо и, прежде всего, убережено от трудной доли. Ни одно из них не поразит хандра, уходящая глубоко в слои почвы, а зависть прочих не стоит волнений до тех пор, пока жители Роттен-Рута убеждены, что развалине-Фареллу просто-напросто свезло осесть на самой окраине, куда не достаёт сплочающее обездоленных роттенрутцев проклятие. Разубеждать их в очередь тоже никто не выстраивался. Как можно подслушать: лишённый звания истинного роттенрутца, бывший маршал спал крепко и до полудня, и сомнительно допущение, что сон его был бы столь же глубок — допусти хоть одна душа по близости, что свезло-то самой окраине. Оказаться под покровительством маленького лесного мага. И, казалось бы, удивительно: люди, винящие древнюю магию во всех своих несчастьях, не видят очевидного её проявления у себя под носом. Да только люди здешние были той безыскусной породы, что подозрение может быть и засвербело бы средь их узких лбов — предстань пред ними седовласый старец с бородой до пояса, облаченьем в пол и, разумеется, узловатым посохом, оканчивающимся насаженным лошадиным черепом. А тут перед ними всего лишь щуплый светловолосый мальчуган: не мешается, погоды не делает и ничего толкового тоже. Сидит себе порой на перекрёстке у водокачки с корзиной нечервивых грибов, да в книжки свои смотрит, будто читать умеет. Слишком быстро страницы переворачивает, ага. Никто не читает так быстро в девять лет. Провести всех хочет! А роттенрутцев не проведёшь! Хотя чего ещё ждать от племянника прохиндея? Читать Кайер не то что умел, но даже любил. Другое дело, что достать свежий переплёт в Роттен-Руте было осуществимо, разве только выторговав его у проезжающих мимо странников из столицы. Чтению изначально и вовсе пришлось учиться по кулинарному справочнику, на удивление с каждым разом представляющимся всё более увлекательным. Один раз, не столь давно, к Кайеру сам подошёл держащий путь к морю менестрель, подаривший ему страницы с песней о ветреном разбойнике и лихом златоискателе. Не сыскала она признания к западу от Костозубого перешейка, разъяснил менестрель, а Кайер, лишь догадываясь, что перешеек сей где-то на востоке, пробежался глазами по рукописным строфам, ни разу не споткнувшись о заветованные руны, тут и там вплетённые в новую словесность. Менестрель не должен был их использовать. Кайер не должен был их прочесть. Однако всё уже случилось. И когда ни единым велением судьбы не должный приторговывать грибами в Роттен-Руте маленький друид поднял глаза, вольный путник ему заговорщически подмигнул. То был один из лучших дней, обрётший ценность в родившемся между двумя сведущими взглядами таинстве, и всё же песню пришлось надёжно спрятать. От жителей деревни — хоть те и в жизни не узнают древнего наречия, потому как попросту в глаза его не видели, как и хотя бы одно свершение колдовства — но, что важнее: от дяди Фарелла и Лейна. Не поверят они Кайеру, мол, совсем не почувствовал он угрозы от обратившего на него внимания бродячего музыканта. Не поверят, всполошатся и вновь примутся кричать друг на друга за дребезжащей дверью. Так уж завелось. Лейн мгновенно выходил из себя, когда дядя спрашивал с него быть внимательнее к младшему, не оставлять его одного в Роттен-Руте, не уходить своевольно в деревню, когда вздумается, не высовываться, не влипать в передряги с местными и так далее по перечню наказов, ничуть не укорачивающемуся с уходящими годами. Зато позиция Лейна оставалась неизменна, лаконична и торчала ребром в любой споре громогласным: «я ему не нянька!». В конце концов, Лейн был совершенно прав, и Кайер не ощущал за собой обиды на резкость этих слов. Наоборот. Жила в нём толика вины за то, что он так медленно растёт и входит в заботы Лейна, под стать починке крыши после каждого дождя. Лейну было почти восемнадцать, он был в два раза старше, выше, выносливее, не хромал и — сколько бы ни ругался — всё равно в итоге взбирался на крышу или хозяйственно прикрывал хлеб салфеткой, чтобы не заветрился. Наверное, Лейну хотелось большего, понимал Кайер. Пусть и выражение лица Лейна упорно гласило, что ничего ему ненужно, неинтересно и не хочется так, как чтобы Кайер перестал рассматривать его лицо. Или дышать. Конечно же, Лейн так шутил. Без тени полуулыбки на губах, правда, но без сомнений: шутил. Не мог он поистине желать Кайеру любого зла. И они же почти что братья…

ЗАЩИТНИК

К полудню отголоски праздника дали себе полную волю, оседлав порывы ветра, и разгуливались по окраине, как у себя дома, не обременённые ношей сопереживания чужим чувствам. Кайер сидел на крыльце, спиной к буйствующей необоснованной ненависти, и не думал ей отвечать. В нём её как таковой не было: ненависти к людям, чествующим Вещую Сечь, песни о которой, очевидно, таки сыскали признание к западу от Костозубого перешейка. Кровная обида, презрение, злость — возможно, эти чувства пока были слишком неподъёмны для девятилетнего мальчика. Но он уже был непомерно силён для своих лет, неся тоску и сожаление даже перед возвышающимся лесом. Ведь тому тоже приходилось терпеть эти злостные насмешки. Лес, однако, был не столь мягок, и очередной шквал доставленного ветром гула рассёкся о хлёсткий встречный порыв. Галдёж потонул в возмущенном шелесте густых крон.       — Не стоит брать близко к сердцу, — обратился мальчик к исполинскому защитнику, — им просто нужен праздник. Любой сгодится… — выдохнул Кайер себе под нос. К двери за спиной тем временем подкралась характерная грузная поступь в сопровождении перестука трости и кряхтения. Дядя Фарелл кряхтел до первой кружки горячего отвара, а звуков издавал множество, достойное целой конюшни. Чавкал, фыркал, «бил копытом». Исходя из нарисованной картины, не то чтобы развалине-Фареллу удалось подкрасться. К тому же дверь распахнулась, зевнув на всю округу. Кайер втянул шею в плечи под гнётом, нависшим над крыльцом козырьком напряжения. Что-что, а добрым утро было никак уж не назвать.       — Молю, скажи, что Лейн ушёл на охоту… — глухой голос дяди именно что молил. А среди молитв так мало нынче оставалось услышанными. И Кайер вполне мог бы сказать ровно так, как тот просил.       — Но врать же «нехорошо»? — запрокинул он голову со снисходительной полуулыбкой на последовавший вздох дяди. Вздох не разочарования. Смирения. Смиренным был и каждый усталый жест дяди, навалившегося всем худым весом на трость из белой кости и растёршим землистое лицо. В коснувшейся поредевших влас седине, в глубоком рельефе щёк, глаз и надбровных борозд — во всех следах времени до сих пор сохранялись остатки аристократичности и, наверное, даже мужественной красоты. Дяде Фареллу было сорок четыре года, а «всего» или «уже» — понятие относительное. По меркам Роттен-Рута ему было уже целых сорок четыре года — возраст, предполагающий сварливость, нетерпимость и парочку внуков. По меркам заложенной в человеке духовной силы дяде Фареллу было всего-ничего сорок четыре, и потому Кайеру было особенно жаль его надломившийся стан. Увы, как и в случае с пораженной вековой злобой почвой, этот недуг был мальчику не по зубам. Дядя Фарелл рухнул рядом на крыльцо, принявшись зашнуровывать видавшие виды, но надёжные сапоги.       — Возможно, Лейн на конюшне, — поджал малец губы. Дядя кинул на него серый взгляд сквозь спадающие на лицо отпущенные пряди. Фыркнул.       — И какова, по-твоему, вероятность, что именно сегодня его вдохновит возня в конском навозе?       — Ещё меньше, чем ваши шансы отыскать его на переполненной улице, — как на духу выдал Кайер, не поворачивая головы. Попытка непричастно посвистеть, будто бы он ни на что не намекает, терпела провал. Бывший маршал со ссутулившимися плечами пронаблюдал розовощёкий курносый полупрофиль. Былой опыт, томящийся в орлином взоре, позволял ему вычислять лжецов и не такого ранга, так что понять, чего добивается мелкий воспитанник, «непричастно» дующий пузыри из слюней, труда не составило. В разы труднее было признаться в собственной слабости — не в той, что охватывала загибающееся тело, которое отнимет у него четверть дня минимум, чтобы просто доковылять до Роттен-Рута. Фарелл смотрел на неумолимо тянущегося макушкой к облакам мальчишку с чистыми глазами цвета утреннего неба. И столь же неумолимо, с каждым днём, его покидали силы оберегать юного воспитанника от истории. От его собственной истории, которая буквально теперь бьётся в ставни галдящей молвой, шествующей плотным строем по всем малейшим ответвлениям расписывающих карты дорог.       — …разыщи Лейна и сразу возвращайтесь.       — Можно, да?! — Вскочил Кайер перед вяло отшвырнувшим второй сапог дядей.       — Только… — поднял бывший маршал указательный палец.       — Знаю-знаю, не разговаривать с незнакомыми, малознакомыми и со знакомыми тоже!.. — юркнув в дом, Кайер впопыхах схватил с крючка свой коричневый плащ с глубоким капюшоном, заграбастал-таки со стола варёное яйцо на дорожку и выбежал обратно на крыльцо, запнувшись о порог. Едва удержав равновесие и не расквасив нос. — И смотреть под ноги, — сконфуженно добавил он. Дядя, покачав головой, задержал его на месте одним строгим взглядом исподлобья. По-отечески строгим.       — Только будь осторожен, Кай. Как бывший маршал перевёл тот взгляд на осуждающе-возносящийся могучей кроной лес, а затем уронил его себе под ноги, вслушиваясь в резво отдаляющийся топот, Кайер уже не видел. Он на всех парах мчался к главной тропе, ведущей в захлестнутое горьким торжеством селение.