Детка, это все из-за тебя.

Прохладный воздух закрытой подземной парковки облизывает вспотевшую кожу Намджуна. Он уже был в душе сегодня утром и с тех пор прошло всего четыре часа, но, черт возьми, на его волосах несколько слоев лака, а тональный крем смешался с липким потом – так что да, он ужасно хочет смыть с себя все это дерьмо. Не только это. Нервы расшатаны, как старая пружина, и больше, чем окунуться с головой в теплую воду, он хочет, разве что, ударить человека, идущего перед ним. Или хотя бы заткнуть. — О, ну конечно ты всегда прав, — тонкие скулы расходятся в нисходящей улыбке – она удивительная в своей многофункциональности, потому что выглядит абсолютно так же, когда Хосок улыбается чему-то искренне, за тем лишь исключением, что, в такие моменты, как сейчас, когда она направлена только на Намджуна, с его уст стекает настоящий, способный убивать одной каплей, яд. И Намджун выпил бы весь его до дна, если это заставит его замолчать. — Да, это так, — цедит сквозь зубы Намджун, пока две пары длинных ног быстро рассекают сырой воздух парковки, — по-крайней мере, я хотя бы знаю, что делаю. — Хах, — Хосок дёргает тонкой черной бровью как раз когда они доходят до дверей, — если бы ты знал, что делаешь, этого разговора не случилось, — он останавливается, с вызовом смотря в глаза и тыкая в широкую грудь перед ним своим тонким пальцем, — или ты хочешь, чтобы я извинился за то, что спас твою утопающую задницу? Его рот то и дело двигается, бесконечно жуя жвачку, и желваки Намджуна напрягаются, наблюдая, как розовая резинка то и дело скользит между белыми рядами зубов. — Если бы ты не влез, — он хватает тонкое запястье, чтобы палец перестал больно упираться в грудь, — я бы нашел выход лучше. Кожа в его хватке обжигает, подталкивая большой палец едва ли заметно её пригладить. Ситуация не подходящая, а он все равно не может не. — Так у нашего большого мальчика был план? Тогда какого хуя все вокруг катилось к чертям, пока я не влез? — Намджун дёргает напряжённым, слегка выдвинутым подбородком в бок в резком движении возвращая его обратно, — Ну, какой был твой план, а? Темные солнцезащитные очки в толстой оправе сползли вниз на переносице Хосока, так что теперь он может видеть его глаза, в которых, как всегда, когда их взгляды пересекаются, бушует дикий огонь. — Я собирался выбить для нас условия получше тех, с которыми мы, с твоей подачи, были вынуждены согласиться. — Лучшие, это какие, Намджун? — Намджуну хочется вырвать своё имя с его языка, — Те, при которых нам придется пахать, как собаки без продыху? — Только чтобы получить потом хороший отпуск, Хосок, если ты не заметил, нам всем давно пора взять перерыв больше, чем несколько дней в месяц, — скрипит он зубами. — Безусловно ты, конечно, не замечаешь, что Чимин на грани, загоняет себя итак сверхурочно. Он просто сойдёт с ума при таком графике, — его улыбка сходит на нет, оставляя на лице теперь уже неприкрытую злость, — и, конечно, твоя правда игнорирует то, что Юнги-хёну из-за твоих решений пришлось бы ходить на профилактические сеансы для его плеча в его единственные свободные часы, а он итак уже который год не может даже попасть на операцию. Хватка на тонком запястье Хосока усиливается – Намджун не уверен, это желание навредить, обусловленное злостью, или удержать, продиктованное вещами, о которых он даже не хочет думать. — Я делаю это всё только для нас, ты же знаешь! И я никогда бы не стал идти наперекор мемберам – все согласились на этот вариант, когда мы обсуждали его неделю назад, и только ты был недоволен. — Я делаю тоже самое! — он шипит, резко приближаясь к нему всем корпусом, так, что заслоняет своим лицом взору весь остальной мир, а его и так всегда слишком много для Намджуна. Теперь единственное, что доносится до ушей лидера – это падающие с потолка капельки в паре метров от них, которые уже образовали небольшую лужу и эхом разносятся по помещению. Это и сильный до неприятного стук сердца на его пальцах. Не его сердца. Хосока. — Отпусти уже мою руку, чёрт, — он вырывает её, потирая саднящую кожу и отводя взгляд к образовавшимся от сильного сжатия покраснениям, — ты действительно... — он грустно хмыкает, снова улыбаясь. Намджун глупо разжимает челюсти, только чтобы снова их сжать. Хочет пошевелиться, но больше всего на свете боится уйти, боится сделать что-нибудь – что угодно, что может спугнуть Хосока. Заставить его закончить разговор прямо так, на учащенном пульсе, на отчаянной обиде в венах, на этой чертовой несправедливой улыбке, которой он может наслаждаться только если она не для него. Поэтому, всё равно, сделать это – уйти первым, не оборачиваясь – лучший вариант. Потому что кожа на пальцах глупо не перестаёт чесаться. Схватить, развернуть к себе, кричать – что угодно. И всё это хуже, чем отвернуться, быстро шагая как можно дальше. Вместе с очередной упавшей в лужу каплей, в спину Намджуна точно таким же эхом раздаётся отчаянное "Трус."

***

— Вы, ребята, научитесь когда-нибудь просто разговаривать, как нормальные люди? Как все мы, делающие это друг с другом уже столько лет? — Юнги устало смотрит на него со своего широкого кресла, пока Намджун придвигается на своём поближе, чтобы дотянуться до мышки на столе. — Что ты от меня хочешь, хён? — Он даже не поворачивает голову в его сторону, открывая все папки и программы, чтобы приступить к работе, — я правда не понимаю, чего ты хочешь добиться от меня этим вопросом. Ты лучше всех знаешь, как это всё сложно. — Хах, — его голос низкий и хриплый в понимающем маленьком смешке, — я хочу, чтобы с вами было возможно работать, хочу, чтобы вы перестали быть капризными детьми, топающими друг на друга ногами и ворующими любимые игрушки. — Я тоже этого хочу, — старательно безразлично отвечает Намджун, подтягивая к себе на кресло одну ногу, — в конце концов, я устал ловить сочувствующие взгляды от команды наших парикмахеров каждый раз, когда они закрашивают мою седину. — Не Хосок причина твоей седины, — возмущается старший. — Конечно нет, — соглашается он, — нет, но общение с ним не делает всё легче, как это бывает, когда я с вами, ребята. С остальными мемберами. Мне просто... — Намджун берёт в руки большие черные наушники, пытаясь подобрать подходящее слово, но, как всегда, возвращаясь мыслями лишь к одному, — сложно с ним. — Аргх, — Юнги поправляет слишком низко сползший козырёк своей кепки, — это самая абсурдная вещь в мире, я серьёзно! В смысле, вы двое, наверное, самые понимающие и заботливые люди, которых я знаю и в моей голове просто не укладывается, каким, сука, хуем именно вы не можете найти общий язык. — Потому что он выводит меня из себя, — сухо бросает Намджун, натягивая наушники и давая понять, что разговор окончен. И это действительно так – Хосок выводит его из себя. Всегда выводил. Намджун до сих пор отчетливо помнит их первую встречу, перед которой Юнги так долго рассказывал ему, какой Хосок добрый, веселый, дружелюбный и ещё тысяча этих воздушных милых прилагательных. Так что он, увидев благодаря указательному пальцу своего хёна солнечного парня с широкой улыбкой, который стоял в дальнем углу комнаты для практик и громко смеялся с другими ребятами, вероятно, ожидал такого же отношения и к себе. И ровно в ту секунду, когда он повернулся и подошёл к ним, окликнутый Юнги, в мгновение, показавшее Намджуну обращенный к нему острый, улыбающийся взгляд, он понял – этот "добрый, веселый и дружелюбный" станет его ночным кошмаром. Потому что его ладони вспотели, стоило коснуться этой кожи в быстром приветственном рукопожатии. Разливающееся по венам раздражающее тепло каждый раз, когда он даже мельком видел тонкую фигуру, проще всего было принять за неприязнь, и так он и поступил, будучи даже недостаточно умным чтобы её скрыть, делая всё таким очевидным. Достаточно очевидным, чтобы Хосок ощетинился, закрываясь от него в прочный панцирь, усыпанный колючими шипами. И Намджун ликовал, что его избегают и не смотрят в глаза даже на расстоянии метра, пока сам он скармливал себе горстями эту ложь, пытаясь душить отчаянно рвущееся желание увидеть ту улыбку, как при первой встрече, ещё раз. Только для него. Потому что, пф, ему это было не нужно. И вовсе не хотелось кричать на него, привлекая к себе хоть какое-то внимание. Но это то, что он делал. Кричал и выражал недовольство, потому что это значило, что он может провоцировать их, безусловно ужасное, но общение, не будучи при этом уязвимым. Потому что итак чувствовал себя слишком слабым, когда речь заходила о Хосоке. И Намджун не нуждался в его компании, на самом деле не желая видеть его лицо – это то, что он себе говорил, в очередной раз разыскивая Хосока, чтобы решить вместе вопросы, которые должен был решать один. — Ты сегодня в ударе, — хвалит Шуга, вырывая из воспоминаний, кивая на быстро заполняющуюся звуками дорожку на экране, — вдохновение накатило? Скорее, Хосок накатил и так и не отпускает, давно и крепко впившись в самые глубокие корни его переутомлённых мозгов. — Вроде того, — хмыкает он, не удивлённый, когда биты так и льются из под пальцев, думая об этом лице, об этих солнцезащитных очках, вечно прикрывающих его, об этих красных следах, оставленных сегодня на пустой парковке. Откуда ещё брать вдохновение, кроме как не с самого яркого, выжигающего твои глаза и душу луча солнца. Намджун все бы отдал, чтобы хотя бы на одну сладкую минуту суметь спрятаться от его света в прохладной тени. Не сгорать, не мучаться. Муза – Хосоку очень подходит эта роль, только не в его разрушительных руках. Не в его руках, которые, как не проси, не способны держаться подальше, вновь и вновь возвращая их на запретное, желанное место, и их медийная работа как айдолов – единственная им в этом помощница.

***

Приятный малиновый запах с кончиков волос щекочет нос, и Намджуну приходится сделать шаг назад, чтобы не уткнуться в голову перед ним. Но Хосок лезет сам – спокойно смотрит в глаза, закидывает руку на плечо и просто вечно трётся рядом. Пока на камере горит красная лампочка включения. Потому что это его работа. В смысле, не то чтобы Намджуну хотелось бы видеть иную причину, но... Это его работа. — О, Намджун-а! — Хосок похлопывает его по плечу, оставаясь слишком близко и слишком надолго, — отлично постарался, — улыбается. Улыбается, улыбается, улыбается, черт возьми. Дернуть за руку, стереть непонимание с лица одним резким движением вперёд, и выплеснуть всю злость – раздавить его за эти сладкие фантазии, не выходящие из головы, за ебучий звонкий смех, за то, как мерзко каждый его кусочек пробирается под кожу, царапая вены, чтобы вырвать сердце. Забрать. Заткнуть. Растерзать. Блять уничтожить, чтобы не выедал даже простым своим присутствием всё здравое, что есть в сознании Намджуна. И пусть не улыбается, раз это только для других, пускай кричит и плачет, но только для него, только для него и ни для кого больше. — Отойди, — тихо бросает через плечо Хосоку, на лице которого тут же обида выплёскивается раздраженной ухмылкой. Но отходит. Куда-то, к кому-то. Прицепляется, как пластилин, то и дело кидая на Намджуна острые темные взгляды из под таких же ресниц. Дразнит? Специально раздражает.

***

— Что ты тут делаешь? Намджун подсушивает волосы маленьким белым полотенцем и проходит мимо Хосока, сидящего на его кровати, чтобы достать из шкафа чистое бельё и домашние шорты. Он надеется, что ледяной безразличный голос получится сохранить как можно дольше. Связки надо поберечь перед завтрашней записью и крики ни к чему. — Жду, пока ты выйдешь из душа, — спокойно заявляет он, мотая длинной ногой, заброшенной на другую. — Ясно, зачем? — Намджун огораживает себя тенью широкой двери своего шкафа, чтобы скинуть с бёдер полотенце и натянуть найденные боксеры. Он не хочет слышать позади себя скрип половиц. Но это то, что он слышит, вперемешку со своим слишком громким дыханием. — Поговорить, — слишком уверенно для такой щепетильной темы отвечает он, остановившись в метре за влажной спиной Намджуна. Как будто для них такая ситуация в порядке нормы. Как будто прийти сюда вовсе не было странно. — Я думал, за столько лет мы уже убедились, что получается у нас это довольно дерьмово? — он к этому моменту уже завязывает два черных шнурочка на шортах чуть выше колена и поворачивается, чтобы упереться взглядом в его глаза. Хосок хмыкает, кажется, вполне искренне. Его макияж ещё не смыт – можно увидеть коричневые тени на глазах и блеск для губ. Намджун хмыкает тоже, раздраженный его слишком свободной футболкой, потому что не может не. — Мы не чужие друг другу люди, Намджун, — он даже не кажется уязвимым, говоря это, — мы так многое пережили вместе, несмотря на все наши разногласия... Его идеальность тоже раздражает не меньше обнаженных ключиц. — Я не хочу говорить с тобой, Хосок, — он закрывает шкаф и отходит в сторону, чтобы бросить два полотенца на спинку стула, — да и ты со мной не хочешь тоже. Это глупая идея и ты это знаешь и- — Не веди себя, как сука, — раздаётся за его спиной, обрывая на полу-слове, — я просто, — он вздыхает, потирая глаза, и, о, теперь его голос кажется слабее, — не знаю, почему ты сказал мне сегодня на съёмках отойти от тебя? — Не говори так, будто тебе была приятна эта близость. Потому что это то, что я действительно хотел бы услышать. Потому что это было бы странно. — Нет, но мы были на работе, — настаивает он, — я имею ввиду, неужели между нами всё настолько плохо, что ты не можешь потерпеть меня для наших фанатов? — маска уверенного безразличия быстро теряет свой цвет, смываясь искренним разочарованным отчаянием, — Скажи, Намджун, всё действительно так плохо? Собственное имя колоколом звенит в ушах, хочется натурально ныть, расчесывая свою грудную клетку в кровь, лишь бы перестала болеть. Это так нечестно – чувствовать всё это, только потому, что Хосок такой. И ничего, блядь, не поделать. Уязвлённый взгляд больных глаз смотрит прямо в душу, разбирая каждый сделанный вздох на составляющие, заставляя подавиться воздухом. И хочется просто вырвать всё то особенное, что в нём есть, чтобы потушить острое желание быть совсем не тем, кем Намджун себя знает. Ненормальным. Чертовски несправедливым. Злым. — Я просто был не в себе, — скрипит он сквозь зубы, — больше не повторится. И разговор, очевидно, закончен, потому что они недостаточно близки, чтобы пытаться залезть друг другу в души и требовать объяснений, но: — Бред! — Хосок фыркает, закидывая голову, прежде чем вернуть её назад, — Серьёзно, Намджун, я не позволю тебе мешать нашей работе из-за тараканов в твоей голове! Глубокий вдох и выдох не помогают. Скулёж, пропитывающий всё его естество – тоже. Знал бы Хосок, что эти самые тараканы в чужой голове названы его именем, и скребутся прямо сейчас, проедая черепную коробку. — Что ты хочешь от меня?! — рявкает Намджун, неожиданно быстро бросаясь вперёд – ближе, ближе, черт возьми, ближе, — Чтобы я сказал, что не переношу тебя? — не переставая нависать над ним, он заставляет одногруппника слепо сделать шаг назад, — Тебя, твой голос, твои теплые руки, твой, блять, запах! Я ненавижу всё это, — он плюётся словами, даже не замечая как ворот широкой майки оказывается сжат в его кулаке, — ненавижу, потому что ты заставляешь меня сходить с ума, — глаза перед ним большие, брови вздёрнуты у переносицы, а Намджуну правда нужно ближе, — всё в тебе выводит меня из себя, — его голос становится тише, глаза сужаются, позволяя потерять четкую картинку мира, чтобы было не так страшно вжать всем телом этого человека в холодную белую стену. — Намджун, — ошарашенный голос заставляет вздрогнуть, сомневаясь лишь на секунду, но нос всё равно уже тянется к острой линии челюсти, — я-я не понимаю. Он не сопротивляется и не убегает, удивлённо вздыхая и дергаясь всем телом, когда пухлые губы ложатся на гладкую кожу его длинной шеи. Наверное, невыносимо чувствовать на своей талии руки человека, которого не перевариваешь, гавкаясь на каждом углу, но Хосок только невнятно, непонимающе мычит, видимо, не находя слов на собственнический, влажный укус где-то у подбородка. — Хочешь, чтобы я не отталкивал тебя, — Намджун хрипит болезненным басом, не переставая упиваться сладкой малиной, которую опять хочется слизать, почувствовать мягкость кожи на шершавом языке, что и делает, чуть ли не выстанывая из-за нездорового удовольствия от этого вкуса и мелкой дрожи под его ртом, — тогда перестань так сильно притягивать, — Хосок всхлипывает, вскидывая голову вверх, чтобы обнажить больше шеи, когда Намджун толкается в него, заставляя пройтись лопатками о бетон. — Это всё из-за тебя, Хосок. Всё это только из-за тебя. — Намджун-и, — как ласково, почти так же очаровательно, как сжатые на широких плечах лидера кулаки, — разве... я думал, — он то и дело прерывается своими громкими вздохами, — я всегда думал, что ты меня- — Ненавижу, — мурлычет Намджун, поднимаясь к его губам и толкаясь в этот омут, зная, что теперь ему из этого никогда не выбраться. Мягко, сука как же мягко. Рычащий стон рвётся из горла, прежде чем Хосок прерывает его сильным толчком в плечо, заставляя оторваться от только что вкушенного самого греховного плода. Так что Намджун глупо снова делает шаг вперёд, желая только одного – вернуть утерянное, но на его щеку опускается строгая, хлещущая реальностью ладонь. — Ты чертов эгоист, — глаза Хосока блестят, — тупой, запутавшийся в себе мудак, — они оба тяжело дышат и Намджун потирает горящую от удара кожу, — я уйду, если ты ещё хоть раз скажешь, что ненавидишь меня. Я серьёзно уйду и буду молиться, чтобы ты, блять, захлебнулся в своём отчаянии, потому что больше ты меня не увидишь вне работы, Намджун! Хосок пристально смотрит на него, не обращая внимание на влагу в своих глазах. Его воинственная поза выглядит почти устрашающе, будто он готов занести руку ещё раз в любую секунду. — Ненави-, — Намджун не успевает закончить. Хосок бросается вперед, обрывая его жестокие, нечестные слова. И все ещё несмытый с губ блеск размазывается вкусом их требовательного поцелуя. — Уходи, Хоба, — Хосок стонет на ласковое прозвище, которое так редко можно услышать без камер, и, наперекор словам, Намджун, не отрываясь от его губ, толкает его к кровати, судорожно стягивая со стройного тела танцора футболку, — уходи прямо сейчас, иначе я никогда тебя не отпущу, — он рычит угрозу, не давая ответить, тут же протискивает между губ широкий настырный язык. — Если бы ты замечал хоть кого-то, кроме своего эго, то понял, что убегал все это время только ты, — Хосок стонет в крепких руках, позволяя поцелуям опуститься ниже, — я тебя-а! Ненавижу, Ким Намджун, — имя размывается протяжными гласными от чувства влажного рта на его члене. Чон Хосок всегда вызывал в нем слишком много чувств. Вероятно, это и было и остаётся корнем всех проблем. И теперь они слишком сильно торопятся, не оглядываясь. И теперь это апогей катастрофы, потому что Намджуну слишком, а Хосок всё также остаётся на месте, поддаваясь дорвавшимся рукам. Крышу срывает по щелчку длинных тонких пальцев, цепляющих его за короткие прядки волос. Надломленный голос заставляет Намджуна подавиться в молебном о пощаде стоне. Под закрытыми веками кружится и дуреет голова от мускусного вкуса и запаха вокруг. От коротких, черных волосков, мягко упирающихся в нос, когда он двигает головой до конца. — Плохо, — шепчет Намджун, отстраняясь, — очень плохо. Ему страшно смотреть перед собой, страшно, насколько сильно Хосок может заставить его потерять весь рассудок: каким одержимым он станет, лишь приоткрыв глаза. Увидеть того, кто каждый день раздражает до сжеванных в кровь щёк, кто смотрит с готовностью обрушить весь мир, кто кричит и спорит, так высоко задирая нос, теперь таким размазанным и покорным на простынях – подобно смертельной дозе самого любимого шоколада. Намджун и умирая, не думая, отломил бы от Хосока ещё хотя бы кусочек. Руки, вероятно, больно давят на мякоть стройных бедер, раздвигая их для своей головы, потому что Хосок дотягивается до них ладонями, мягко пытаясь убрать, дать понять Намджуну, что нужно быть нежнее. — Уходи, — в бреду шепчет Намджун, снова заглатывая длину и впиваясь в ноги танцора ещё сильнее, как в последнее, что может удержать его в этом мире от греховного падения в пучину безумия. Он говорит это не давая передышки, не давая даже возможности двинуться, потому что так проще не ругать себя за то, что он делает с этим гибким, податливым телом, которое разваливается на части, дергаясь под давлением намджуновой жадности. — Н-пх-намджун, я-я сейча-, — он чувствует это – более густую и солёную смазку на своем языке, — о-отпусти, я слишком близко. Испуг в голосе Хосока заставляет его быть немного мягче. Он все равно не останавливается, позволяя напряжённому члену выплеснуть три густые струйки в свой рот. Его спина выпрямляется, когда он садится на кровати и, вытирая запачканные губы тыльной стороной ладони, наконец, смотрит на распластанного под ним Хосока. Тусклый свет маленькой лампочки в другом конце комнаты освещает его лицо достаточно, чтобы удушающей хваткой придавить Намджуна к самому дну. На этих сверкающих оленьих глазах выступили слезы, руки слепо тянутся вверх, к Намджуну, а рот подрагивает в подступающей истерике. — Не плачь, — шепчет он, опускаясь к губам глубоким поцелуем, разделенным с солёной водой, попадающей в рот. Хосок тут же прижимается к нему всем телом, обвивая крепкую шею руками. — Перестань быть мудаком, — язвит он, — о, вот видишь, это не так-то просто сделать по щелчку пальцев. Его голос ломается и дрожит. Звучит даже лучше, чем когда он поет. Давление в груди Намджуна разрастается, ему хочется выпить Хосока до дна, осушить, не оставив ни капли, поэтому он кусает его губы, чтобы язык мог протолкнуться глубже, терзая всхлипывающего Хосока. И отныне это единственное, что остаётся на пьедестале в его голове.

***

— Заткнись, Хосок, — Намджун давит на горло сильнее, заставляя зажатого в тиски больших лап Хосока только сильнее всхлипнуть, — я сказал, заткнись. Он бьёт по бёдрам своими сильнее на каждый сказанный собой слог, чтобы утолить переполняющее его чувство слепой ярости. — Я-я, — Хосок хрипит, едва ли способной говорить с передавленным горлом и разрушающим его темпом, — эт-то случайность. — Не случайность, — в глазах лидера злоба такая первобытная, что заставляет сжаться, накрывая страхом и делая все слишком реальным, — или он чертов везучий сукин сын, которому посчастливилось споткнуться и упасть прямо в твои объятия. — Но все так и было! Намджун вежливо даёт ему договорить, но на этом его терпение заканчивается, уступая жестоким пальцам, хватающим острое лицо и сжимающим между собой челюсти. Хосоку больно. Жмурится, роняя ещё слезу, пока его бедра все так же двигаются навстречу Намджуновым. Добровольно, с присущей им силой и грацией. Потому что Хосоку нравится. Он кокетничает после, удовлетворённо мурлыкая распластавшись на широкой груди. Он думает, это не серьезно и сам подыгрывает, каждый день подкармливая разжиревшую ревность Намджуна. Он строит проходящему мимо лидеру глазки, не догадываясь, что тот идёт прямиком от кадровиков, которые по его просьбе распрощались с парнем из подтанцовки, который на этой неделе случайно упал на Хосока. И с тем, который понравился главному танцору достаточно, чтобы осмелиться поболтать с ним в перерыве за чашкой кофе. И с тем, который слишком много смотрел на того, кто должен доставаться только взгляду Намджуна. А он готов хоть всему штабу ручкой помахать, когда взвинченный очередной громкой ссорой с Хосоком снова искусывает губы в кровь, чтобы поймать каждый спущенный с них сладкий стон, оставленный в маленькой каморке за углом. И ему всегда мало.

***

— Я боюсь. Я одержим всем, что касается его, я так сильно хочу, чтобы он был моим, что боюсь навредить кому-то. Навредить ему, — Намджун говорит спокойно, подперев щеку рукой и с тяжестью выталкивая из себя слова. Ему тяжело признавать это вслух – Хосок действительно делает его безумным. Он даже не уверен, сколько в нем осталось человека, пока все его естество концентрируется на яркой, подавляющей сознание привязанности. — Поверьте, вы не одержимы, — мужчина в опрятном свитере и с блокнотом в руках в кресле перед ним делает ручкой какие-то пометки, — это просто новые для вас эмоции, с которыми вы не знаете как справиться. Вот скажите... Он не понимает. Намджун не слушает его дальше, потому что этот дохуя доктор его не понимает. Выходя из кабинета тут же говорит менеджеру найти ему другого специалиста и уверенно шагает домой, пока разумная часть внутри него кричит остановиться. Развернуться. Не видеть его какое-то время, хотя бы пытаясь противостоять пляшущим внутри бесам. Но каша в голове зудит в настойчивых мыслях о Хосоке, в требовательном желании оказаться рядом с ним прямо сейчас, иначе, кажется, под ногами разверзнется ад, проглатывая его без остатка. Так что он торопится домой, сбрасывая обувь в коридоре как можно скорее, чтобы взгляд судорожно начал выискивать его фигуру. Хосок на кухне, быстро перебирает пакетики с приправами, видимо, собираясь приготовить себе что-то покушать. И, да, со скрипом отрывая глаза от коротких волосков на его загривке, Намджун замечает на плите сковородку, на которой медленно поджаривается стейк. На нём простые домашние штаны и, как всегда, огромная не по размеру футболка. Его кожа блестит даже в теплом, неярком свете кухонной лампы. Мысли быстро покидают голову Намджуна, все, кроме одной – Хосок. Танцор не выходил сегодня из дома и это неимоверно радует. Ощущение, что он первый, кто его видит, кажется самым трепетным, которое он когда-либо испытывал. Хотелось бы только, чтобы его можно было продлить навечно, предавая изящное тело только своим глазам. Подходя ближе, он мельком замечает черные беспроводные наушники в его ушах – видимо, поэтому он не услышал входную дверь и тяжелые шаги позади себя. Но у Намджуна нет времени быть аккуратным, чтобы не напугать, когда он хватает тонкие бедра, накидываясь на него, словно голодный зверь. Хосок в его руках дергается и кричит, пульс на шее под губами Намджуна разгоняется до невероятной скорости и это справедливо, потому что это то, как Намджун чувствует себя каждый раз, когда он рядом – испуганно и беспомощно растерзанным когтями глубоко под его кожей. Быстро пробираясь холодными ладонями под одежду, он торопится, не удосужившись даже снять с Хосока наушники или развернуть к себе, чтобы успокоить. — Н-намджун-и? — Хосок поворачивает к нему голову, разговаривая слишком громко, видимо из-за играющей в ушах музыки. Требовательные, отчаянные движения Намджуна, который тут же жмет его в своих руках, склоняя над столешницей, довольно очевидно говорят Хосоку о его намерениях, так что танцор пытается выбраться, протягивая руку к плите, чтобы выключить огонь, но Намджун не готов его отпускать. Ему наплевать на шипящую на сковородке говядину, плевать, есть ли кто-то ещё дома, наплевать даже если он доставляет ему неудобства, потому что все эти заботы не помещаются в его распухшей, заполненной желанием к Хосоку, голове. — М-мой стейк, Намджун, — плаксиво ругается Хосок под ним, пытаясь зацепится за скользкую поверхность кухонного гарнитура, когда его тело то и дело двигается от сильных, похотливых толчков. Намджун ничего не говорит, сосредоточенный на небольшой открытой полоске поясницы перед его глазами, потому что он, конечно, не удосужился ни раздеть его, ни раздеться сам. Но это не страшно – Хосок всё равно бы его не услышал через биты в своих наушниках. Его зубы сами опускаются на плечо, там, где футболка сползла и так заманчиво сияет кожа. Им не стоит оставлять следов. Это плохо, заметно и хлопотно. В Намджуне снова что-то ломается, обрушиваясь вниз под необузданным желанием присвоить себе то, что находится в его руках. Он готов хоть завтра рассказать всему миру о том, что Чон Хосок теперь только для него, если бы только это дало ему право на владение. Карьера, родители, друзья, фанаты. Хосок. Укус больно вонзается в кожу, превращая только начавшийся стон в болезненный крик. Но зубы давят дальше, пока сильные руки удерживают танцора на месте. Вкус железа во рту отдаётся мурашками по всему телу Намджуна, ломая в нём ещё одну границу. А Хосок улыбается, с недавних пор и ему тоже, закидывая длинные руки на шею и ни на что не жалуясь. Его плечо прокусано, на бедрах, спрятанных под теми же штанами, цветут фиолетовым синяки, а голос хрипит. И говядина безусловно сгорела достаточно сильно, чтобы отправиться в мусорное ведро. Может быть, если бы он вместо этого рвал и метал, Намджуну было бы проще вернуться к самому себе, и, может быть, если бы Хосок не шептал ему своим сладким голосом на ухо какую-то совершенно пошлую глупость, Намджун бы не держал его при себе так крепко каждый раз, когда им нужно где-то появиться, пытаясь успокоить зуд, пронизывающий всё его тело. И теперь кровь в его венах закипает, потому что, с того момента, когда улыбка Хосока была вновь направлена на него, без желчи и разочарования, он не готов терпеть её для кого-то другого. В голову закрадываются страхи вперемешку с бредом, когда его руки воровато тянутся к беспечно оставленному на кровати чужому телефону, где неприятно пестрит чьё-то непрочитанное сообщение. Хорошо, что Намджун знает пароль.

***

Поиски нового психолога занимают какое-то время. К сожалению. Потому что Намджун не уверен, что всё ещё может характеризовать себя, как полноценного человека, с собственной личностью, не тогда, когда она соткана из обожания к кому-то другому. Сон и еда больше не необходимость – она теперь у него всего одна – пляшет и поет, играя бесами в своих озорных глазах. Получить его было самой страшной мечтой. Получить его стало некрасивой, зависимой реальностью. Ссоры теперь короче, как и дорога до спальни, пройденная под сбитой обувью и разгоряченной в пылу уже потерявшего смысл спора кровью. Недопонимания тускнеют на фоне сопливого фильма и такого же Хосока, лежащего в обнимку под боком. Мир сжимается до всего лишь одной яркой точки и волнуется при каждом её мимолётном движении. — Да брось, бро, мы не виделись тысячу лет! — обиженно гудит на той стороне трубки. — Занят, — сухо бросает Намджун своему дорогому другу, точно так же бросая погасший телефон куда-то на простыни. Но он быстро съезжает на пол от возни и тряски каркаса. С друзьями, кажется, было здорово. Когда-то. Уж точно не лучше чем сейчас, по самые яйца выбиваясь в Хосока, с чьих плеч так миленько спадает нацепленная лидером его же рубашка.

***

— Ты сам не свой, — слышит он десятый раз за эту неделю, — в смысле, посмотри на себя – ты будто вообще не тут! Юнги цокает языком, вынужденный делать работу сразу за двоих, запираясь теперь в своей студии слишком часто. Но он прав. Намджун не тут, где бы это "тут" не было. Он просто считает минуты, чтобы поймать ту самую, свободную, подрываясь с места. Конечно, к нему. И это чертовски пугает. До бессонных ночей и тумана в голове. Он всегда был никем или потерял свою память, заполнив ее только миллионами кадров своего Хосока? И если призраки есть, то Намджун один из них – не живой и не мертвый, преследующий свою глупую, беззащитную перед его ржавыми цепями цель. Снова и вновь, не способный заснуть, Намджун в холодном поту садится на своей промокшей кровати, судорожно пытаясь вспомнить, было ли раньше в этом мире что-то ещё столь же важное, как парень, лежащий к нему спиной на второй половине матраса.

***

Они получают неделю выходных, и это настоящее благословение, обещающее обернуться для него самой страшной пыткой. Намджун быстро собирает в общежитии вещи, зная, что машина уже ждёт его на парковке. Хосок сказал, что понимает желание лидера провести время с родителями в эти дни, но его щеки надулись от расстройства, когда он приносит ему из своей комнаты любимые шорты Намджуна, оставленные там предыдущей ночью. От этого ещё тяжелее. Невыносимо хочется бросить этот тупой план, в котором Намджун должен бороться со своими навязчивыми мыслями своими силами, пока нет праведной руки помощи. Он не ищет в других панацею от всех своих бед, но сейчас бы она ему не помешала. Потому что себе он уже совсем не верит. За три дня до этого момента, когда он был на грани, чтобы толкнуть Хосока к себе, заслоняя от всего мира прямо перед камерами, стоило тому лишь в шутку сплести пальцы с Чонгуком, Намджуна накрыло волной слепой беспомощности за затерявшееся эго, которое теперь кажется каким-то далеким видением, потому что Хосок – единственное, о чем он способен думать. Потому что Намджун не жестокий человек, заполненный фантазиями о своих кулаках на лицах других людей, которые смеют Хосока касаться, но это то, что он делает, скрипя зубами и больно упираясь короткими ногтями в свою кожу, в едва ли работающих попытках сдержаться. Он находит любой предлог, не давая Хосоку увидеться с друзьями, не выпускает его из своих рук, чтобы никто больше не смог к нему прикоснуться, все личные переписки в его телефоне дрожащими пальцами просматриваются каждый вечер под аккомпанемент терзающихся укусами щек с внутренней стороны, где уже образовались ранки. А Хосок, кажется, ничего не замечает, только влюблённо хихикая и сполна подкармливая одержимость Намджуна прямо с ложечки. У него не было, никогда не было шансов не увязнуть в нём полностью. Его объятия душат, благословенно даря жизнь, потому что без них Намджун дышит, но не воздухом, а ядовитым газом, выжигающим его лёгкие, заставляя метаться, чтобы снова найти в его руках покой. И это так же сладко, как и невыносимо. Так что да, он едет к родителям, собираясь дистанцироваться, чтобы вырвать из этого болота хотя бы макушку. Руки всё равно сами набирают номер Хосока в пятый раз за первый день. Сердце бешено стучит, если на фоне слышны чьи-то ещё голоса. Намджун не может полноценно поддерживать разговор ни с кем, запираясь в своей комнате, чтобы связаться с менеджером, узнавая, знает ли он, где и с кем сейчас Хосок. Он скучал по папе и маме, правда, скучал по своей собаке, по родному запаху дома, скучал, потому что всё это для него – спокойствие. Но не сейчас: единственным спокойствием для него остался только один человек, который теперь далеко. Живет свою жизнь, ни о чем не думая, пока Намджун умирает, сгрызая в кровь ногтевую пластину. Сидя на холодном из-за открытого окна полу и печатая десятое непрочитанное сообщение, с его щек катятся слезы безнадежного осознания того, кем он стал. Кем он всегда, раз уж на то пошло, и был.

***

— То, что вы признаете свою проблему, Намджун-щи, первый и правильный шаг. Мы с вами со всем разберёмся, я вам обещаю, — женщина средних лет с приятным голосом не раздражает его пометками и записями, оставляя руки пустыми, — сможете мне подробнее рассказать, что вы ощущаете по отношению к этому человеку? В этот раз он даёт шанс, выходя с сеанса достаточно взволнованным, чтобы сразу же назначить следующий на ближайшее свободное время. Намджун так отчаянно хочет быть нормальным: он думающий человек, и обида душит его слезами за то, что он докатился до ревнующего, контролирующего фрика, готового разбивать носы за любое проявление внимания к Хосоку, с которым они даже не установили статус их отношений. Потому что для Хосока, видимо, их отношения очевидны и романтичны. У него наверняка всё безусловно просто, пока Намджун держит его за руку, страстно целует и жаждет проводить вместе как можно больше времени. Намджун же просто боится, что получив словесное согласие, в нём потухнет даже то слабое рвение к прежнему себе, что в нём осталось. "Нужно срочно лечиться" горит в его голове красной лампочкой, когда он рассматривает фотографии Хосока, на которых танцор хватается руками за подушку, утыкаясь в неё блаженным лицом, лежа на боку, пока одна его нога закинута на не попадающее в кадр плечо Намджуна. Зато на фотографии отлично видно, как туго в его стройное тело входит толстый член, растягивая и наполняя до предела. И самое ужасное происходит в этот момент – среди быстрого потока развратных мыслей Намджун замечает одну, проскользнувшую, было, настолько мимолётом, будто это не что-то ненормальное. Будто бы это не делает его самым отвратительным человеком на свете. "Этим можно воспользоваться, если он только подумает от меня уйти, чтобы он не смог этого сделать." Он быстро чистит галерею своего телефона и пишет менеджеру с просьбой найти окошко на посещение психолога на этой неделе. Это не работает так хорошо, как бы ему хотелось, но он все равно цепляется за эти сеансы как может, способный только там рассказать правду о том, насколько он сгнил изнутри. Он вообще хочет из этого болота вылезать?

***

Запах малины перебивается принесённым прохладным ветром запахом свежей лесной травы. Так что Намджун придвигается ближе, обвивая крепкой рукой точеную талию. — Спасибо, что отвез нас сюда, — он целует Хосока в слегка влажный висок, — мне нравится. — С тобой моё любимое место становится ещё более особенным, — Хосок хмыкает, смущенно потирая пальцами место поцелуя. Они сидят на капоте, всматриваясь в далекие мерцания звезд. Намджун согласился бы даже на вечно пустое, пожирающее бесконечностью небо, если только Хосок рядом. — Замерз? — поднимает он бровь, замечая под своей рукой пробежавшую дрожь. — Да не то что бы, — отводит взгляд, подхватывая ноги к груди. Ему приходится отпустить их вместе с удивлённым вздохом, когда Намджун, улыбаясь, хватает его, усаживая на свои колени, чтобы укутать в широком размахе собственных рук. И так даже лучше, потому что теперь весь окружающий его запах принадлежит только парфюму Хосока. — Не хочу, чтобы ты простыл, — он трется носиком о шею, прицеловывая бархат кожи. Хосок двигается, прижимаясь сильнее и рассказывает обо всём на свете, обнажая душу. Его истории и мысли яркие, полные чистых слов и намерений. Он неосторожно роняет что-то про любовь, заставляя сердце Намджуна упасть, отчего в ушах теперь просто звенит. Он смотрит на него вопросительно, чего-то ждет. Наверное, взаимных слов о высоких чувствах. У Намджуна к Хосоку их так много, что складно и не скажешь, а главное из них даже не любовь – одержимость. От этих мыслей сердце не возвращается назад, прижимая всем телом к грязному дну, где ему и место, поэтому губы Намджуна быстро находят взволнованные Хосока, отвечая на любовь так, как он умеет. И если открывшийся их глазам наполненный звездами космос бесконечен, то пусть заберёт их отсюда, чтобы Намджун мог навсегда остаться в моменте, в котором они вместе. В котором Хосок говорит ему что-то о любви.

***

Дверь решительно распахивается, заставляя лидера дернуться от испуга. У Хосока широко открыты глаза, которые почти не моргают, испуганно уставившись на Намджуна. Почему он его боится? Почему так смотрит? Этого не должно быть в его взгляде, никогда. Намджун хмурится глубже, застигнутый врасплох в своей студии, а ещё даже не обед, чтобы что-то успело случиться. — Ты что, читаешь мои переписки? — скрипящим голосом говорит он, не отходя от двери, чтобы держать дистанцию, — Я тебя спрашиваю, ты залез в мой телефон, Намджун?! Намджун сжимает подлокотники своего стула, облизывая губы. — С чего ты это взял, детка? — Заткнись нахрен, — шипит в ответ, — когда я только проснулся – это была смазанная, ускользающая картинка, но сейчас я уверен, что это было вполне реальное воспоминание: как ты взял мой телефон с тумбы, пока я спал, и разблокировал его. И знаешь что? Полчаса назад мне написал Ёнбок, которого уволили без объяснений и, какое совпадение, это уже раз десятый, когда из компании пропадает любой сблизившийся со мной сотрудник! Он молчит, упорно не отводя взгляд от глаз Хосока. — Даже не отрицаешь, — вскидывает руками Хосок, фыркая, — знаешь, если ты думаешь, что я буду такое терпеть или что это не делает тебя долбанным психопатом, то ты очень ошибаешься, — на его лице снова уже позабытая, ядовитая улыбка, — никогда бы, блять, не подумал, что ты способен на подобное, — он открывает дверь, разворачиваясь к Намджуну спиной и хлопает ей так сильно, что, кажется, со стен вот-вот полетит штукатурка. Злость разливается по телу и бьёт прямо в голову, и Намджун встаёт, сильно ударяя кулаками по столу. Больше всего на свете хочется догнать, остановить, приковать к себе, чтобы он не мог уйти, не мог уйти от него. Больше всего на свете он рад своей не слишком случайной неосторожности, которая дарит надежду на другую жизнь. Другого себя. Себя прежнего. Ким Намджуна. Так желанно и так неправильно. Он не специально. Он всего этого не хотел – ничего из этого. Намджун кричит в пустоту, запрещая себе выходить из комнаты. Клавиатура рассыпается о пол на маленькие кнопочки, и он предпочел бы сейчас оказаться на её месте. Хосок забрал его душу себе, и дьявол однозначно добродетельней, потому что взамен даёт желаемое, а он дал ему только проклятье. Его губы и руки свили из Намджуна бесформенное нечто, жалко цепляющиеся за каждый его след в этом мире, а теперь он просто уходит, хлопая дверью. Вкусив, невозможно представить как Намджун раньше жил без хриплых стонов в ночи и сердечек в его больших, красивых глазах. Без этого нельзя жить. Никак. Не получится. И не получается.

***

— Почему ты это сделал? — Хосок выглядит жалко, роняя слезы и цепляясь за край толстовки пойманного в коридоре их общежития Намджуна. — Хосок, — Намджун не может остановить свои бросающиеся к нему руки. — Я-я подумал, может быть, — парень не смотрит на него, уткнувшись носом в черный хлопок, — наверное, я погорячился, знаешь, — о нет, — я-я дал тебе какой-то повод сомневаться? Намджун хочет сказать "да". Заставить его думать, что проблема в нем самом, чтобы он любил, бездумно любил его и дальше. Чтобы никогда не посмел уйти. Чтобы не оказался в чужих руках, чтобы не забывал их долгие разговоры перед сном и разделенные только на двоих утренние минуты, урванные на быстрые поцелуи между завтраком и чисткой зубов. — Нет, — Намджун целует его мягкие волосы, расцепляя падающие вниз руки. Умоляющие глаза тут же поднимаются на него, пока голова неверяще качается в стороны. — Но ведь это ты, Намджун, — Хосок отчаянно ищет оправдание, — ты же хороший человек, ты умный! Разве ты бы стал просто так- — Замолчи, — не выдерживает он, злясь только на себя за то, что отказывается поддаться сладкой и простой возможности сказать "да", — я делал это каждый день, и мне не было жаль, когда снова и снова ходил к кадровикам, — рубит он с плеча, — потому что мне с тобой невыносимо, — плачущим скулежом выталкивается из его горла, — потому что, будь моя воля, я бы запер тебя в чертовом подвале, Хосок, я блядский урод! С лица напротив непрерывно стекают дорожки слез, и Хосок делает шаг назад, лишая своего тепла. Намджун отпустил его первый, но теперь ладони снова тянутся обратно, хватаясь за одежду, чтобы притянуть обратно к себе. Ему так нужно быть ближе, он, кажется, ещё никогда не был так уязвим. Так сломлен, а Хосок смотрит на него, как на чудовище, снова двигаясь назад. Да он же сам рушит единственное, что вообще имеет смысл в его жизни, какого черта! — Подожди, — умоляет Намджун, но Хосок вырывается из цепкой хватки, пытаясь скрыться в глубине квартиры, — нет, Хосок, блять! Он почти успевает схватить его, но перед носом закрывается тяжёлая дверь комнаты, раздавливая мозги в кашу звуком замочного щелчка. Сердце гремит, словно гром, угрожая остановиться от такой нагрузки. — Сука! — кулаки опускаются на дверь, не переставая колотить, — Открой мне дверь, сейчас же! — в ответ его встречают только громкие всхлипы, приглушённые разделяющей их стеной, — Ты не можешь так со мной поступить! Блядь, открой! — его голос громкий настолько, что гудит даже в собственной голове. В смутном воспоминании Джин и Чонгук, прибежавшие на шум, оттаскивают его от комнаты Хосока, пока Тэхен нервно набирает номер менеджера. Чувствуя во рту соль своих слез, которая смешалась с кровью открывшихся на щеках ранок, он не хочет знать, что будет завтра. Не хочет знать, что будет дальше. Не хочет пытаться и бороться – лечь бы в спокойную землю, чтобы самый долгий сон, наконец, вылечил все его раны. Он и так не то что бы живёт.

***

— Я думал, у вас, наконец-то, перемирие, — взволнованно шепчет Юнги, хватая только что вернувшегося с записи лидера за рукав, — что ты, блядь, с ним сделал? — Это личное, — хочется сказать "не твоё дело", но грубость застревает в горле. — Не тогда, когда он уже неделю после твоего нервного срыва только делает вид, что ест, а я вижу каждое утро его опухшие глаза, — старший закрывает собой коридор, отрезая пути отхода, — он загоняет себя тренировками, я вижу, что ему плохо, и это, черт возьми, касается нас всех, Намджун. Конечно, Юнги понятия не имеет, как Намджун распадается каждый день на части, не способный пережить свою беспомощную борьбу даже через слезы, не знает, как сильно он хочет оставить Хосока рядом с собой на всю чертову, слишком длинную жизнь, и лучше бы она закончилась вместе с его уходом, потому что даже спустя всего два месяца их близости кажется совершенно невыносимой даже мысль о том, что её больше никогда не вернуть. Он ходит к чертовому психологу, ковыряя старые ранки и кровоточа ими по всей своей израненной душе. Слушает про низкую самооценку и приступы агрессии. Кивает, снова откусывая от щеки небольшой мягкий кусочек. Хочет быть лучше, быть другим. Он хочет, чтобы Чон Хосока никогда не существовало в его жизни, но даже тогда, он уверен, его бы преследовало фантомное чувство невосполнимой жестокой потери самого важного. Потому что жизнь без желания владеть им кажется абсурдом. Тупой детской утопией, в которой он всё равно не был бы счастлив. Но что он может в итоге? Оставить хёна в пустом коридоре, закрывая за собой дверь с другой стороны. Оставить Хосока бороться с остатками своей любви в его одинокой комнате. Оставить себя одного, отдаваясь на растерзание собственным демонам. Он молится всем богам, в которых даже не верит, благодарный только за то, что не успел зайти дальше.

***

Очень пусто. Он хотел вернуть прежнего себя, но теперь в его поле зрения вообще нет никакого "я". Старое оказалось болезненным, кровоточащим ядом ребенком. Последнее – его последствием. И кто тогда он? Какой он? Что за человек смотрит на него из запотевшего зеркала ванной? Даже цвет лица его, кажется, посерел вместе с остальным миром. Потому что нет ничего настоящего, ведь он настоящим не был никогда. Раньше он думал, что худшее одиночество это то, которое приходит в окружении близких людей. Теперь он знает и запомнил наверняка – худшее одиночество то, которое приходит, когда внутри даже тебя самого нет. Только холодное и безлюдное, без эмоций и без страхов – серое, пустое пространство. И это твоя голова.

***

Время беспощадно течет мелкими крупицами песка сквозь пальцы. Дни, когда они все жили вместе, деля на семерых всех себя, кажутся далёким сном. А месяца, проведенные в близости с Хосоком – маленькой глупой мечтой. Больной фантазией. Недели сменяют года, работа оставляет его на плаву, и даже собственная квартира начинает потихоньку обрастать уютом. Он не мог найти в себе ни сил, ни желания обставлять ее после покупки. Ничего не вызывало в нем достаточно восхищения и ничего не было нужно. После тяжёлых будней, да и в ленивые выходные, ему хватало туалета и широкой кровати. Но нержавеющие стрелки часов крутятся бесповоротно, и вот Намджун обнаруживает себя с двумя большими пакетами из Икеи, довольно открывающим дверь своей квартиры. Каждый чертов день он все ещё думает о Хосоке, который теперь остался лишь далёким идеалом, но его мысли просто другие. Они давят на грудь, выталкивая слезы по вечерам пару раз в неделю, и Намджун просто рад, что теперь умеет глупо и тихо плакать, залечивая искалеченного себя. Он так долго и упорно работал над собой, вылезая из собственной кожи в попытках быть лучше, что иногда его захватывает паника. Потому что это всё так чертовски долго. Потому что это не работает достаточно сильно, чтобы забыть и жить дальше. Потому что он не знает, хватит ли ему в этой борьбе мужества. Но сегодня среда. И он отмечает в своем маленьком календарике ещё один день без навязчивых желаний, чтобы он стал последним.

***

— Когда мы вот так собирались в последний раз все вместе? — щебечет Чимин, поднимая над столом свой бокал. — Й-а-а, нам нужно делать это чаще, хоть мы и разъехались, — поддерживает его Джин под звон сталкивающихся бокалов. — Мне этого не хватало, — кивает Хосок, переводя взгляд на Намджуна так, что у него останавливается пульс, — не хватало нас. Он сидит на другом краю стола и смотрит. И Намджун не знает, что с этим делать. Он, блять, не знает. Они с Хосоком разговаривают только о работе уже четыре года. Стена между ними надёжна и прочна и она отлично справляется со своей функцией – защищает. От боли, ошибок, от прежних себя. А теперь, когда Намджун научился дышать без него, узнал, какого-то это – иногда думать о ком-то другом, Хосок сидит напротив, и его глаза блестят отголосками прошлого. Последние несколько месяцев, возможно, их коммуникация была чуть более личной, потому что время лечит, а Хосок готовился к выпуску своего первого сольного альбома и, конечно, Намджун, как его коллега и лидер, выказывал поддержку, стараясь не переходить никаких границ. Замечал ли он изменения в их общении? Как не заметить все чаще обновляющуюся переписку в какао, его потеплевший голос и своё случайно брошенное третье за день "Хоба"? Но это едва ли могло что-то значить – Намджун запрещал себе об этом даже задумываться, не то что на что-либо надеяться. И все же – совместный ужин всей группой и его глаза, манящие к себе несмотря ни на что.

***

— Намджун-щи? — девушка средних лет в опрятном белом костюме смотрит на него снизу вверх, — сюда, пожалуйста. Он следует за ней на борт большой, трёхъярусной яхты и немного жалеет, что не надел обувь с более устойчивой подошвой. Это небольшое путешествие – друзья, те, которые, несмотря ни на что, не прекратили с ним общение за эти года, уговорили его присоединиться к ним всего на сутки, чтобы отпраздновать юбилейное тридцатилетие одного из них. Волны и свежий воздух звучат неплохо, а Намджун всегда любил море. — Мы хотели познакомить тебя с одним человеком, — начинает его приятель, тут же шипя, — только не злись. Она классная. Намджун думает, что здесь и так слишком много незнакомых ему людей. В смысле, он не то что бы против – это кажется довольно интересным. Последний год он действительно старается посещать подобные мероприятия в свободное время как можно чаще, на что хватает сил. Его ведут в душную из-за большого количества людей каюту, провожая к длинным, обтянутым кожей диванам. Дорогие блюда и такое же шампанское наполняют каждый столик в поле зрения, и Намджун берет один бокал, чтобы тревожные руки не теребили край кофты как только он сядет. Быстрые поздравления за звенящими дорогим стеклом тостами, оставленный в углу рядом с другими подарок, который он принес с собой. И она. Сидит неподалеку, протягивая тонкую руку с элегантным серебряным браслетом на запястье. У нее длинные пальцы с аккуратным маникюром и Намджуну нравится. Друг, устроивший им запланированное знакомство, ретируется со скоростью света, оставляя пару наедине, насколько это возможно в заполненном людьми пространстве. И это неплохо. Ему нравится её голос и её звучное, лёгкое на язык имя. Короткие волосы обстрижены совсем неаккуратно, дерзко сочетаясь с кремовым женственным платьем. Она смеётся с его шуток, так что он рассказывает ещё одну, смущённо отворачивая лицо, на котором от широкой улыбки появляются глубокие ямочки. — Пожалуйста, не теряй меня, — она кладет ладонь ему на плечо, что тепло отзывается на коже, — мне ненадолго нужно отлучиться к друзьям, потому что где-то у них мой подарок, который должен лежать вон в той куче, — её палец указывает на тот угол, в котором глаза Намджуна тут же находят и оставленную им небольшую, среди прочих, коробочку. Проводив взглядом удаляющуюся фигуру, он тут же решает потратить освободившееся время на палубе, чтобы вдохнуть морской воздух поглубже в лёгкие и прочистить голову. Ветер обдувает его лицо, но он поднимается выше, обходя столпившихся тут и там людей, чтобы, наконец, облокотиться локтями о прохладные перила, которые отделяют его от на удивление мирной сегодня воды. Сумерки красиво ложатся на горизонт, который, кажется, ещё немного и совсем срастётся с небом в одинаковом голубом цвете. В голове играет давно забытая песня, а веки прикрываются, позволяя погрузиться в чувства в его сердце, которое теперь умеет биться и без серьёзных на то поводов. Без Хосока, если на то пошло. — Намджун? Его плечи дёргаются, прежде чем испуг сменяется забавой от иронии судьбы. — Хоба? — он поворачивается на голос, приподнимая брови, — Боже, что ты тут делаешь? Хосок стоит перед ним в длинной широкой кофте, натянутой, видимо, чтобы спастись от ветра, и мешковатых штанах, которые своей длиной почти полностью закрывают массивные кроссовки. Глаза немного подведены, а волосы уложены так, чтобы челка не закрывала лоб. И это красивее любого исчезающего в небе горизонта. — Я, — он немного тормозит с ответом, отчего-то неуверенный, — меня, вроде как, позвал знакомый, но это оказалось странным способом заманить меня на свидание, — хихикает он. — Свидание, — почти бесшумно тает на губах Намджуна. — Да, в смысле, — он отводит глаза, почесывая затылок, — это довольно отстойно, так что я сбежал сюда, в поисках шампанского. — А нашел меня, — улыбается Намджун, потому что Хосок в ответ на эти слова тут же воспревает духом. — Верно. А ты тут потому что..? — Потому что это День Рождения моего близкого друга, — отвечает он. — Ох? Я не знал. В любом случае, я рад тебя тут встретить, потому что, о боже, — он округляет глаза, хватаясь за рукав Намджуна, — спаси меня, я серьезно, — они смеются, — пожалуйста, он невыносим. У Намджуна мир по краям размыт, сосредотачиваясь только на одном человеке перед ним, и, всё же, краем глаза он замечает девушку с короткой стрижкой и с серебряным браслетом на руке, которая выходит на палубу. Её глаза блестят, мечась, видимо, в поисках исчезнувшего спутника, и Намджун не думает ни секунды, хватая Хосока за руку и быстро скрываясь с чужих глаз. Широкие спины других людей как нельзя кстати загораживают двух убегающих парней, пытающихся проскочить обратно к лестницам вниз. Намджун крепко переплетает пальцы, а Хосок даже не спрашивает, куда он его ведёт, с энтузиазмом следуя за ним и, немногим позже, усаживаясь на маленький диванчик, отставленный в каком-то отдаленном углу. И вдруг Намджун уже даже не помнит имени девушки, которую оставил ради этих оленьих глаз, блестящей кожи и громкого смеха. Ради него.

***

Беспроводная белая мышка кликает на видео, открывая его во весь экран. Ноутбук покоится на коленях, чтобы спина удобно отдыхала на диванной подушке, переложенной в кровать. Намджун попивает свой кофе и радуется, что на днях, наконец, купил себе новые шторы – достаточно плотные, чтобы слишком яркое и жаркое летнее солнце не сводило его с ума. Он не волнуется – знает, что клип будет хорошим, с первых же секунд дающий ему в этом подтверждение. Зато его живот затягивается в узелок, как только взгляд падает на зазвеневший телефон, на котором тут же черным по белому светится его имя. — Ты уже посмотрел, да? — взволнованно доносится из динамика, — А, прости, или ты сейчас занят? Конечно, ты занят, это нормально, если ты не собирался смотреть его в ту же минуту, как он вышел, — Хосок тараторит, совершенно очевидно смущённый, так что Намджуну приходится его остановить. — Конечно, посмотрел, — слишком широко улыбается он, даже не пытаясь уже себя за это ругать. — А, — на том конце слышны какие-то нервные шуршания, — и как тебе? — Это потрясающе, Хоба, я серьезно, — Намджун отодвигает ноутбук, растягиваясь на кровати, — я уверен, людям это очень понравится. Ему хочется прижать телефон к себе сильнее, представляя, что голос доносится рядом с ним, а не из динамиков. — Правда ведь?! Боже, Намджун-и, я сейчас в таком стрессе. — Ты самый храбрый из нас – не просто решиться выпустить сольный альбом первым. — Ва-а-а спасибо! — он не на долго замолкает, и Намджун может слышать короткие вздохи, будто он вот-вот собирается что-то сказать, но никак не может вытолкнуть из себя слова. — Что такое? — спрашивает он сам, — Тебя что-то беспокоит? — Нет! В смысле, — ещё один вздох, — я, ну, я подумал, и, в общем, не хочешь поужинать сегодня? В качестве благодарности за твою поддержку, вот и все! — защищается Хосок, не смотря на отсутствие какого-либо нападения. — Я с радостью. Намджун, обмениваясь ещё парой фраз, вешает трубку. Широко раскрытый взгляд нацелен прямо на пустой потолок. Ладонь быстро находит грудь, под которой до страшного быстро колотится сердце.

***

— Люблю этот ресторан, — улыбается Намджун, садясь за столик в отдельной комнате, куда его отвел хост, — привет, — он смотрит Хосоку в глаза, почти упуская момент, когда сотрудник протягивает ему ещё одно меню, прежде чем уйти, — я не заставил тебя долго ждать? — Вовсе нет, я пришел пару минут назад, — Хосок улыбается тоже, широко, как когда-то. Это не в первый раз за эти четыре года, вовсе нет. С тех пор утекло слишком много воды, чтобы их отношения переросли в хорошие деловые, за тем лишь исключением, что Намджун был тем, кто всегда оставался в процессе тушения пламени, которое в Хосоке, казалось, довольно быстро погасло. — Я готов душу продать за рёбрышки, которые здесь готовят, — Намджун кивает сам себе, решая, чем он сегодня с радостью набьёт своё пузо, и его внимание переходит к барной карте. — О да, это точно, — ухмыляется Хосок, — в прошлом году ребята таскали их тебе каждый раз, когда случалось что-нибудь плохое. Чонгук говорил мне, что это единственное, что заставляет тебя от души улыбнуться в такие моменты. — О, — признаться, Намджун удивлен тем, что Хосок, должно быть, обращал на него внимания больше, чем он полагал, — в-верно, из-за них я никак не мог сбросить пару лишних кило. Официант приходит как раз вовремя, принимая у них заказы и закрывая за собой дверь. Это даёт щекам Намджуна возможность остыть. — Итак, — Хосок немного суетит на своём месте, — сегодня я получил довольно много хвалебных отзывов! — У меня не было никаких сомнений на этот счет, в конце концов, ты так над этим трудился, — ладонь сама тянется к Хосоку, но стол достаточно большой, чтобы не позволить ему дотянуться, так что она просто остаётся лежать там, незаметно вытянутая немного дальше необходимого. Смущенный, Намджун отворачивает голову в бок, к окну, где ночной город сияет ярче, чем при свете солнца. Но ни одна вспышка в мире не сравнится с той, что пронизывает всё его тело, когда он чувствует, как на его ладонь опускаются тонкие пальцы. Даже не может повернуться, прикрывая глаза и делая маленький, судорожный вздох, который, кажется, всё равно не попадает в легкие.

***

— Что же мы делаем, — потерянно мычит Намджун в солёную кожу Хосока, прижимая его к входной двери своей квартиры, — твою мать. Они даже не разулись прежде, чем с них слетают рубашки. — Я так скучал, — Хосок выгибается, зарываясь ладонями в прямые, черные волосы, — Намджун-и, — его голос ломается только на секунду, потому что в следующую губы уже находят новый, мокрый поцелуй. Сильными руками Намджун подхватывает его под бедра, которые тут же обвивают крепкие ноги. За все четыре года он никогда не испытывал такую сильную страсть, какая была между ними когда-то. Ни с кем. Потому что это что-то ненормальное – как сильно его запах прожигает грудную клетку, как каждая частичка тела вибрирует на сбитый вздох, на каждое движение длинных ресниц. Намджун дуреет, исследуя губами грудь, пока они не поднимаются, упираясь в небольшой рубец, от которого перехватывает дыхание. Укус, оставленный им же четыре года назад. Хосок переводит взгляд туда, где застыли глаза Намджуна. — Это... Не зажило до конца, — сглатывает он, — так и не решился удалить его. Сердце бешено колотится, готовое, кажется, просто отключиться после сегодняшней перегрузки. Намджун приглаживает свой след на теле Хосока пальцем, после нежно целуя своими тёплыми губами, отчего тело в его руках вздрагивает. — Прости, — он грустно улыбается, медленно опуская Хосока на ноги, — мне очень жаль. — Ничего, — Хосок кладёт ладонь на его щеку, целуя, но не получает ответ, — я... — Намджун делает шаг назад, болезненно жмуря глаза от ощущения скользящей вниз руки Хосока, покидающей его тело. Внутри взрываются и умирают вселенные. Это была самая глупая идея за всю его жизнь – решить, что он достаточно хорош для того, чтобы пробовать снова. И, несмотря на то, что за эти четыре года он, безусловно, не один раз бывал не одинок, его отношения никогда не были слишком серьёзными, но он всегда был справедлив и внимателен к своим партнерам. Видимо, это дало ему повод забыть, каким монстром он был с Хосоком. — Я не могу снова так поступить, — вспоминая о том, как сильно его ломало, доводя до безумия, он укрывает лицо в своих ладонях, — мне так жаль, — голос ломается уже совсем не от страсти. Это уже который по счёту раз, когда он самостоятельно отталкивает Хосока – единственного, кого он когда-либо по-настоящему хотел. И танцор краснеет, позволяя злости мгновенно захватить его растерянность. — Не смей извиняться, — задыхаясь от давящих на горло чувств отвечает он, — не смей убегать, как всегда это делал, Намджун. Мы уже давно другие люди, и ты, черт возьми, тоже! — Ты не понимаешь, как мне страшно! — рявкает он, поднимая голову, — Мне, блядь, страшно от мысли о том, что я снова буду сходить с ума, ревнуя тебя ко всему, что движется, не находя ни секунды покоя, когда ты не рядом, желая присвоить тебя себе, будто ты не человек вовсе! Хосок вздрагивает и быстро пытается смахнуть слезы, в милой попытке оставить свой вид настойчивым и решительным. — Почему ты не хочешь даже попытаться?! Это так нечестно, как ты всегда всё решал за нас двоих! — Я едва ли пережил наш предыдущий разрыв, ясно?! Рот Хосока схлопывается, а Намджун тихо ругается себе под нос, отворачиваясь и упираясь локтями в стену, куда утыкается лбом. Тишина, кажется, поглощает всё пространство вокруг. Никто из них не шевелится, боясь закончить всё вот так и не зная, что делать дальше. — Знаешь, — хрипло начинает Хосок, и Намджун с перемешанными чувствами ужаса и надежды слышит, как тот разувается, скидывая кроссовки, — ты всегда был очень невнимательным, а я всегда тебя ждал, — его руки мягко опускаются сзади на плечи, — всегда, Намджун, с нашей первой встречи, ты был единственным, кто слишком трясется о своей драме, не замечая, что создаёт её сам. И я тут совсем не причем. — Я всегда хотел только тебя, — он поворачивается, лаская эти нежные черты лица своим взглядом. — А мне кажется, ты всегда хотел быть несчастливым, — Хосок наклоняется ближе, шепча слова острые, словно кинжалы, своим мягким, низким голосом, — поэтому снова отталкиваешь меня, — он прикусывает покрасневшую мочку, — потому что я и есть твоё счастье. — Чёрт, — он скулит, принимая полное поражение. Ему вовсе и не хотелось выигрывать.

***

Шелковистые волосы скользят сквозь медленно двигающиеся пальцы Намджуна. Хосок мирно сопит на его вздымающийся груди, тепло прижимаясь к нему всем своим обнаженным телом, подобным божественному творению. Тонкий, сильный, точеный – Намджун всегда то и дело искал его черты в искусстве. В людях. В своих мыслях. Его голова немного болит от пережитого пару часов назад напряжения, но это мелочи. Теперь, снова дотронувшись до Хосока, в котором так легко раствориться, у него почти не осталось сопротивления. Это хорошо – ему хорошо. Хосоку так легко поддаться и так желанно проиграть. Прижимая его ближе к себе, он не может вспомнить ничего столь же сильного в своей жизни, как желание оказаться там, где он сейчас. Ведь тут ему так правильно. Намджун нежно сдвигает со своей груди голову, чтобы уложить рядом с собой набок. Так лучше. Теперь губы могут вольно осыпать гладкое лицо поцелуями. Без задней мысли, просто тыкаясь тут и там, наслаждаясь каждым касанием. Хосок сказал ему, что скучал – тогда, в коридоре. Намджун не хочет больше заставлять его ждать. Страшно до дрожи в поджилках, но если Хосок его смерть, то она, хотя бы, будет прекрасной. Прекрасней, чем любая жизнь, которую можно представить без него. Хосок прав – люди меняются, и они давно изменились тоже. И в этот раз, кажется, Намджун готов дать себе шанс на счастье. Оглядываясь назад, он все делал не так. Быть его любовью выходило из рук вон плохо. Разобрав себя по частям и медленно собираясь по новым, собранным из ниоткуда крупицам, теперь он не столько новый человек, сколько, наконец, по-настоящему полноценный и существующий. С дырой в груди, которую никто, кроме Хосока заполнить не способен, но, всё же, Ким Намджун. Иногда настолько мерзкий, что самому от себя тошно. Иногда такой удивительный, что гордость берёт. И если Хосок даст ему шанс, то он хочет ухватиться за него, не в первый раз, но сильнее, чем когда-либо, удивив себя. Он встаёт с кровати так тихо, как только может, выпуская из своих объятий и садясь на край, чтобы накинуть шелковый длинный халат и тапочки. — Намджун-и? — раздается растерянное, сонное за спиной, — Ты-ты ты что, уходишь? Куда ты уходишь? Намджун поворачивается с мягким смешком, приглаживая за ушко растрепавшиеся волоски. — Просто встал за водой, трусишка, — он поднимается, шаркая в коридор и слыша облегчённое ворчание, которое заканчивается криком "Принеси мне тогда тоже!" И, к удивлению, когда он возвращается, Хосок всё ещё не спит, протягивая руки, чтобы принять стакан. — Намджун, ты не хочешь сходить со мной на свидание? — он отставляет стакан на тумбу, не обращая внимания на сопровождающие его вылупленные глаза. — Свидание? — Да, свидание, — уверенно повторяет он, укладываясь обратно на простыни, пока Намджун так и остаётся сидеть на самом краю, — не хочу торопить события, знаешь. — Мы буквально уже в одной постели, — непонимающе уточняет Намджун. — Да, но я, вроде как, хочу попробовать сделать хоть раз всё правильно. С тобой. В его взгляде расцветает тоска, тут же отражаясь в душе Намджуна. Сделать всё правильно. Он ничего не хотел бы так сильно, как сделать всё правильно с Хосоком. Не облажаться. Жить дальше, зная, что он рядом. Что они друг для друга не просто коллеги, не просто пережиток прошлого. Это кажется такой милой глупостью, что Намджун чувствует себя мечтателем. Это не кажется плохим. Мечтать вместе с ним. — Куда ты хочешь пойти? — отмирает Намджун, забираясь к нему под одеяло. Хосок хихикает, атакованный слишком сладкими нежностями, срывающимися с кончиков пальцев на его талии. — Слышал, в Корею приезжает Билли Айлиш с концертами через пару месяцев.