Идем домой

Одинокая скамейка под развесистыми ветвями ивы еще влажная после дождя. Она не похожа на другие в этом парке. В прошлом году мэрия обновила все дорожки, выложила тротуары новой, цветной плиткой, облицевала фонтаны искусственным мрамором, и старые, уже потрепанные жизнью скамейки сменились изящными лавочками. А эта почему-то осталась. То ли потому, что она находилась в самой глубине парка, где не было уже ни фонтанов, ни фонарей, то ли ее просто забыли, но она осталась: деревянная, изъеденная трещинами и испещренная надписями. Она давно покосилась, ушла в землю одной ножкой и теперь стоит, потемневшая от влаги и пахнущая сыростью. Изуку не знает, зачем пришел сюда. Его желтый плащ изодран, но он продолжает кутаться в него, как в шарф, который совсем не греет. Руки в перчатках мерзнут, но у Изуку нет карманов, куда их можно было бы засунуть. Он стягивает перчатки, прячет ладони в подмышках и замирает, прижавшись спиной к сырому дереву. В голове пусто, а за грудиной ничего, кроме холода. В воздухе дрожит вода. Она пахнет растопленным снегом, замерзшим дождем, пахнет грязью под ногами и немного автомобильными выхлопами. Этот запах неприятный, он оседает в ноздрях и горчит на языке. Изуку закрывает глаза. Вокруг серо и смотреть на это невыносимо. Впрочем, внутри него самого не лучше. Тоже замазано грязной краской, наляпано толстым слоем сомнительного безразличия и боли. Букет уличных запахов понемногу меняется. Изуку может различить в нем шершавый запах мокрой травы, гладкий аромат мокрого асфальта. И что-то едва заметное, но сладкое. Совсем не подходящее для одинокой скамейки под старой ивой. Изуку зажмуривается сильнее. Ему кажется. Просто кажется. Но знакомые, теплые руки на его плечах ему не кажутся. И горячий, длинный выдох в затылок тоже реален, и от этого ломит локти. — Эй, Деку, — Каччан. — Не слишком далеко сбежал, а, Деку? Изуку не двигается. Ему кажется, просто кажется, и эта иллюзия слишком хороша, чтобы ее спугнуть. — Эй, ты решил меня игнорировать? — в голосе Кацуки слышатся знакомые, жесткие нотки вызова, и Изуку уступает, покачав головой. — Бля… Изуку слышит, как Кацуки садится рядом. Чувствует долгий, изучающий взгляд на своем лице. Он ждет, что сейчас рядом прогремит взрыв, а потом его схватят за шиворот и будут долго трясти. А может, Кацуки психанет окончательно и просто выбьет из него всего дерьмо. Правда, проще выбить Изуку из дерьма, чем наоборот. Изуку ловит себя на этой мысли и едва заметно усмехается. Красноречивое “тц” предвещает как минимум скандал. — Ты замерз, — вопреки его ожиданиям, Кацуки произносит это тихо. — Дай сюда руки. Его ладони горячие, а Изуку действительно так и не согрелся. И сейчас, когда чуть влажные пальцы Кацуки разминают затекшие мышцы его пясти, Изуку хочется рыдать в голос. — Эй-эй, — голос Кацуки внезапно ласковый, и Изуку с удивлением открывает глаза, потому что таким тоном Кацуки не говорил с ним никогда раньше. — Ты зря расклеился. Ничего страшного не произошло. Ничего того, что нельзя было бы исправить. Изуку боится моргнуть. Кацуки улыбается. Невесомо, надежно. — Я… - сырая горечь на языке вяжет, и слова не складываются. Кацуки подносит пальцы Изуку ко рту, согревая дыханием: — Ты испугался. Это нормально. Но никто не собирается от тебя отказываться. Я не собираюсь. Изуку не верит. Потому что он готов отказаться от себя сам. Но Кацуки, кажется, плевать, к чему он там готов. Он стаскивает свою теплую куртку, накидывает Изуку на плечи, заставляя отлепиться от сырой спинки скамейки. — Идем домой, Деку, — Кацуки делает вид, что поправляет воротник куртки, задерживая большие пальцы на холодных щеках Изуку. — Идем домой. Изуку смотрит. Вглядывается в согревающий, красный блеск глаз Кацуки, в его неподвижные светлые ресницы. Кацуки не уговаривает, не требует. Он просто ждет, пока Изуку найдет в себе силы ответить. И почему-то очень верит, что они у него есть. Изуку пока что не способен даже кивнуть, поэтому согласно моргает и тут же опускает взгляд. Кацуки воспринимает это по-своему. Его руки обхватывают плечи и голову Изуку, прижимают к груди, и Изуку безвольно утыкается переносицей ему в ключицу. Тепло. Улица исчезает вместе с мокрым запахом холода, и в голове из пусто становится шумно. — Деку, — Кацуки осторожно гладит его по затылку, зарываясь пальцами во влажные волосы. — Все хорошо. Я здесь. Я буду здесь. И Изуку верит. Прижимается сильнее, сцепляет руки на пояснице Кацуки и чувствует, что не отпустит ни за что на свете. Потому что пока Кацуки здесь — Изуку тоже.