Чем пахнет сакура

Каждый год цветет сакура. Каждый год толпы туристов прибывают в Японию, чтобы посмотреть на это чудо. Кто-то, особенно яростный, едет с юга на север следом за цветением, чтобы застать его во всех провинциях. Шота этого не понимает. Это утомительно и бессмысленно. Да и нет ничего особенного в этих белых, розовых цветах. Подумаешь, стоят деревья в облаках зефирных оттенков и медленно облетают редкими лепестками. В какой-то момент цветение кончится, и лепестки полетят бумажной метелью на землю, где их быстро приберут наравне с обычным мусором. — А ты знаешь, что в английском не говорят «смотреть на цветы»? В английском есть выражение «нюхать цветы»! — поучительно восклицает Хизаши на пятидесяти процентах своей возможной громкости, но и этого для Шоты многовато: — Ты говоришь это каждый год, — отмахивается он одной фразой, но Хизаши этим уже не остановить: — Да не может быть! — зачем так громко? Редкие прохожие оборачиваются на эти возгласы, и Шота надеется, что в них сейчас не узнают про-героев. Хизаши как обычно нет никакой разницы. — А знаешь, почему? — как ни в чем ни бывало продолжает он. — Потому что сакура не пахнет! Ни один из четырехсот сортов не имеет ярко выраженного запаха! Шота пожимает плечами. Обычно он не спорит. Это же не спортивный фестиваль, где нужно давать свою оценку происходящему. Хизаши сейчас просто хочется потрепаться, так зачем мешать? Но Шота подходит к свисающим гроздьям цветов с густым розовым окрасом цветоложа и куда более нежными лепестками и долго смотрит на них. Действительно, запаха, который можно было бы учуять, у них нет. Куда сильнее в воздухе пахнет ветром, дамскими духами и кожаной курткой Хизаши, который в очередной раз нарушает его личное пространство. — Поэтому мы говорим «смотреть на цветы», потому что нюхать их невозможно. — Возможно, — вопреки своему обыкновению возражает Шота. — Эти вот отдают вишней. И рисовой бумагой. — Что? Серьезно? — восклицает Хизаши уже на семидесяти процентах громкости и принимается активно нюхать ветку. — Я не чую! Ну-ка подвинься! Шота все еще задается вопросом, почему они все еще рядом. Ладно, если говорить честно, то почему они все еще вместе. Хизаши раздражает его в восьмидесяти процентах случаев. Еще в пятнадцати он просто невыносим. Остаются пять, которые никак не получается испортить, и за которые Шота готов выдержать остальные девяносто с лишним. Он проживает полноценный приступ испанского стыда, когда окружающие смотрят за манипуляциями Хизаши, с полной серьезностью и старательностью обнюхивающего ветку. Кажется, стыдно всем, кроме самого Хизаши. — Перестань, — ворчит Шота в свои бинты. — Так ничего не получится. Он срывает несколько цветов, складывает их в ладони и закрывает так, чтобы не помять хрупкие лепестки. Хизаши нетерпеливо скрещивает руки на груди, явно не собираясь сдаваться. Когда в ладонях становится тепло, Шота протягивает получившуюся коробочку Хизаши: — Теперь нюхай. Хизаши с видом академика поправляет очки, как будто говорится рассматривать препарат под микроскопом, и, аккуратно поймав своими пальцами руки Шоты, приникает носом к небольшому окошку. Наверное, со стороны они выглядят глупо: два взрослых мужика, которые спорят о том, чем пахнет сакура, на которую полагается просто смотреть. Еще и за руки теперь держатся. Но сейчас это не их проблема. — Я чувствую благородный аромат дикого меда, — со знанием дела произносит Хизаши. — Тонкий, но чувственный шлейф цветов. Базовые ноты риса придают этому запаху чувственности. — Ты можешь хотя бы это не комментировать? — ворчит Шота, слегка усмехаясь правым уголком губ. — Нет! — восторженно улыбается Хизаши, а потом хватает его за запястье и тащит к следующему дереву. — Пойдем сравним с белой! Шота выдыхает с бессилием и плетется следом. В этом ответ на вечный вопрос «почему». В белых, в розовых цветах, в восторге и уюте. В необходимости делать каменное выражение лица, когда на них оборачиваются. В возможности улыбаться, когда на них не смотрят. В тепле грубых пальцев на запястье. В бесконечной аллее, что еще не скоро отцветет. В громкости, от которой болят уши. Поэтому и до сих пор.