Как мечта, останься

на ковролине старое пятно от «milkis» и крошка восковых карандашей, полевые цветы на крыше и гирлянда на батарейках у входа — все любимое сердцу.

— Ну и чего ты на меня лёг? — голодный желудок до боли проваливался под тяжестью чужой головы. — Нельзя уже что ли? — Минхо приподнялся с Джисона и полез уже к лицу. — Кто сказал, что нельзя? — А кто сказал, что можно? Эй!       Руки Хана проскальзывают по исцарапанному предплечью, проходя через плечо до точно такой же исполосанной шеи.       Постройка шалаша, их тихого гнёздышка в прилеске рядом с домами, оставила явные следы на нём, что глаза болели. Ветки в лесу нещадно цеплялись за кожу, Хёнджин царапался тоже. — Ребят, похоже? — Хёнджин, весь запачканный маркерами и фломастерами, подполз ближе и демонстративно просунул альбом между лиц парней. — Ну что? — Это наш шалаш? — Шалаш? Что? Покажи, — Хан заёрзал под Минхо в попытках выбраться, — а, лучше бы машинку там нарисовал или… — Да нахрен твою машинку! — Хёнджин скуксился в недовольстве. — Собачку тогда уж. — В задницу твою собачку! — Ли фыркнул в ответ.       В такие моменты Джисон задаёт себе куда больше вопросов, чем обычно, главный из которых: «Почему он здесь с ними и прямо сейчас?». Стоит лишь задуматься, повитать в облаках, промотать все события чуть назад, как вспоминаются подробности, из-за которых обычно уши краснеют.       Хан лишь прикрывает глаза рукой на протяжные мяуканья с обоих сторон и снова пытается понять «когда?» и «почему?».       Когда Хёнджин притащил кучу разноцветных ручек, но вместо альбома использовал чужие руки, вырисовывая блеском солнца каракули и сшивал из ярких линей-лучей узорчатых бабочек? Когда Минхо затащил его к себе на травяной чай, что они распивали летним вечером на веранде, укутавшись в плед и объятья друг друга? Когда Хёнджин съел последний красный леденец, и Хану пришлось выуживать его обманом в липком, но очень сладком поцелуе? Может, ещё в начале, когда они смотрели какую-то вечернюю программу на маленьком квадратном телевизоре у Джисона и так и уснули друг на друге, окруженные барахлом из комода и детскими рисунками-чертежами нового шалаша для них втроём?       Сколько бы не думал — ответа нет, как ни хотелось бы.       А ему на всё нужен ответ. В энциклопедиях на такие темы не размышляют, в школе не рассказывают, а компьютер отца подходит для учебы, фильмов, но никак не для запросов насчет тех парней, что сшивают его незажившие раны на руках, рисуя цветастых бабочек, исцеловывая старые шрамы, не давая места новым.       От них голова кругом и хочется расплавиться в лужицу порой. Но это тоже не ответ.       Потому что комфортно? Возможно.       Потому что любит? Наверное.       Точнее, хотелось бы верить. Верить, что он никогда не увидит Хёнджина, рисующего для других на чужих же руках или не встретит в шалаше кого-то нового. Возможно, даже в их же сопровождении.       Хотелось бы верить, хотелось бы надеяться.       Джисон капризный порой, но тихий и задаёт слишком много вопросов, на которые ни Хёнджин, ни Минхо не собирались ему отвечать. Расстраивает. А зачем он им тогда?       Одинокая капля вырывается из-под руки, прикрывающей глаза, за ней вторая и огорчённый вздох. — Ты… почему? — Хо размок в грустном взгляде и прилег на грудь Джисона, вслушиваясь в миллионный раз разбитое жизнью сердце и склеенное клеем ПВА из набора и блестками. — Ты слишком много думаешь и задаёшь много вопросов. Просто забей.       Хёнджин пропускает тёмные волосы сквозь пальцы и целует рделую щеку прямо под глазом, собирая все океанные крупинки. — На вкус как море, — улыбается навстречу влажно-грустному взгляду. — Это как? — всхлипывая. — Как мечта.

Потому что любят, наверное.