Звёзды падают в море

В слегка безумных глазах Мэйбл смешинки и лето, полное счастья, и оттого в них так страшно смотреть. Всё подходит к концу — ужасы засыпают в разумах, с деревьев потихоньку начинает осыпаться листва, а близнецам Пайнс исполняется тринадцать. Пасифика дарит девочке новую клюшку для гольфа в качестве напоминания о том, как им могло бы быть весело снова, если бы мечты вообще могли обращаться былью. Мэйбл улыбается так же, как и всегда, но в глазах всё равно стынут слёзы — прощаться совсем не хочется, но, может быть, они встретятся многим позднее. Это время было чудесно несмотря на всё плохое, что так легко выбросить из головы, делая вид, что стакан всегда полон больше, чем на половину, пускай даже жутким коктейлем за авторством Пайнс. Воспоминания об этом лете проносятся листопадом с глупыми шутками, грубыми словами, робкими улыбками и невозможными странностями. Монстры, призраки и нечто более важное, чем может себе представить человек. Билл Сайфер, почти разрушивший их мир, горит яростью в чужих руках, Мэйбл скидывает в чемодан разнообразные склянки и коробочки, ничего не говоря об их содержимом. Хижина всё ещё горит изнутри светом, но Зус, умеющий чинить что угодно, не способен починить прошедшее время или тревожно бьющееся сердце в груди. В памяти Пасифики Мэйбл так ловко рассекает воздух клюшкой, что кажется, будто так же легко можно рассечь грудную клетку и выпустить оттуда весь воздух. Мэйбл не зла, совсем нет, но сколько же страшных вещей совершалось чисто случайно, и Нортвест до сих пор не может вдохнуть так, чтобы воздух не вырывался обратно с жалобным свистом. Она слышала, что Мэйбл мечтала закрутить невероятный летний роман, но так и не сказала ей, что попытка увенчалась успехом, вот только не она тонет в море любви, попавшая в шторм. На Пасифике всё тот же свитер с ламой, горловина которого обнимает за шею, как обручальное кольцо могло бы схватиться за палец — золотым кругом и будто бы навсегда. С клетки содрано сусальное золото, обнажив безобразные прутья, которые тем не менее не исчезают. В бывшем поместье Нортвестов доцветают розы, за которыми не смотрит новый владелец, а призраки, в том числе былых обид — теперь его головная боль, а не девочки в лавандовом платье. Она всё ещё носит фиолетовые одежды, цвет которых во всех историях сопровождал королей, хоть и грош цена этой пыли в чужие глаза. Родители всё ещё гонятся за мнимой славой, тянут Пасифику за собой, больно толкают в плечо и спину, не позволяют жить так, как хотелось бы ей самой. Если честно, она и сама не знает, чего теперь хочет, и не решается написать Мэйбл письмо с простыми человеческими вопросами о том, как у неё дела, хорошая ли в Пьемонте погода, не слишком ли громко стучатся в окно мотыльки. К Рождеству в Гравити Фолз приходит большая посылка от близнецов, и для Пасифики в ней лежат два подарка — блокнот с лавандового цвета страницами от Диппера и розовый свитер, того самого любимого оттенка, в который завёрнута деревянная кукла, испачканная жемчужно-розовым порошком. Это всё ещё странно, но Пасифика улыбается и отправляет подарки в ответ, так и не приложив к ним письма. Когда они видятся через год, большая компания жителей собирается у озера, чтобы посмотреть звездопад. На Мэйбл один из её любимых свитеров с падающей звездой, как тем летом, и такие же отражаются в её глазах — гаснущие в воде огоньки, похожие на россыпь брошенных девичей рукой блёсток. Пасифика смотрит ей в глаза и шепчет на итальянском, что только начинает учить, как красивы они этой ночью. Мэйбл смеётся, не понимая слов, и зовёт ловить мотыльков в банку, раз они не могут поймать в неё звёзды — те горячими комочками, похожими на снег, падают в воду и шипят, угасая. Наверно, это очередная аномалия Гравити Фолз, потому что Пасифика знает, что звёзды — огромные и далеко, но они продолжают падать всю ночь, будто пошёл искрящийся снегопад. Пока они ловят мотыльков, на берегу сидит деревянная кукла, которой едва касаются лёгкие волны, выносящие к берегу атласные ленты. Они тоже родились из двух чрев, и одна была богатой, а другая — бедной. Мэйбл была настоящей Сестрой, Пасифика — той ещё Ведьмой, но они не тонули вместе, отчаявшись, и даже не брались за руки, чтобы вместе уйти. Тот, что мог бы стать с Мэйбл целым ещё по праву рождения, будучи её настоящим близнецом — Диппер — был увлечён погоней за светом знаний, сжимая в руках треугольный амулет. Мэйбл манил другой свет, яркий и ослепительный, за которым уже ничего не было видно. Отблески костра так похожи на любовь, тёплую издали, обжигающую вблизи, преображающую. Пасифика смотрит то на язычки пламени, то на Мэйбл, что хохочет, глядя на сгорающих в огне мотыльков. Это всё не со зла, Нортвест уверена в этом, но что-то неприятно скребётся в рёбра и толкает вперёд, пока воспитание заставляет отпускать едкие комментарии про убийство всего прекрасного этой ночью. Мэйбл легко увлекается и несмотря на то, что ей больше не нужно впечатлять странного любителя кукол, она созывает всех на новый спектакль. Пьеса в трёх частях, по словам автора написанная всякий раз за один день и одну ночь, рассказывает, конечно же, о любви. Законы Дома запрещали Маттиасу любить, обычаи Леса запрещали Имаго остаться. В первом акте они находят ножницы Алакапуры, которыми лишают Маттиаса мужского, чтобы не совершить преступление, а Имаго — крыльев, чтобы она не смогла улететь. Зрители без должного понимания рукоплещут, Пасифика нервно кусает губу, разглядывая куклу в фиолетовых одеждах. Во втором акте Маттиас собирает в коллекцию Имена из Леса, а Имаго резвится с Сестрой-и-Ведьмой, но в конечном итоге возвращается, чтобы просить прощения, и Мотылёк, шутки ради или из мести, отправляет её заманить Маттиаса в трясину кошмаров, но вместо ужаса убийства они познают таинство любви. Зрители несколько смущены, не ожидая подобной откровенности, а Пасифика краснеет, ведь на фоне падают блестящие в свете софитов звёзды. В третьем акте изгнанный Маттиас и проклятая Имаго, за которыми зрители наблюдают в авторском сне, обращаются к Кузне и, взявшись за руки, сгорают в её огне. Мэйбл под аплодисменты выпускает из банки мотыльков, что устремляются к софитам и падают замертво, но это всё ещё лучше, чем прошлая её постановка. Пасифика уходит из зала самой последней, не веря до конца в то, что увидела. Мэйбл мастерит откровенно странные вещи, раскрашивает альбом с воспоминаниями содержимым подозрительных склянок и задорно машет подаренной клюшкой для гольфа. Пасифика всё ещё видит, как в тёмных глазах девочки падают и гаснут звёзды, чтобы начать всё с начала. Иногда они вместе гуляют, любуясь цветами в лесу. Мэйбл нравится лес, она кружится меж деревьев и кажется, что скоро расправит крылья и упорхнёт обратно в Пьемонт, потому что лето не бесконечное, как бы не хотелось обратного. Жизнь Мэйбл полна ярких красок, будь то странные произведения искусства или невозможное количество свитеров для всех и вся. Пасифика дарит ей в конце лета несколько мотков пряжи самых редких цветов, какие только можно здесь найти: мёда, бесконечности, золота, роскоши, ярости, великолепия, славы, границы, памяти. Улыбка Мэйбл искренна и нежна, а её объятья — убийственно крепки, до треска в рёбрах. Она дарит Пасифике свитер цвета морской волны, на котором лиловая морская звезда изгибает свои лучи в поисках объятий. Взгляд у девочки такой безумный и ясный, что мурашки пробегаются по спине. Она намного умнее, чем хочет казаться даже самой себе, и за мотками пряжи видит нити, недоступные взору других. Поцелованное Ведьмой масло греет кожу, когда за окном завывает метель. Пасифика больше не пытается писать письма с непонятными ей самой словами и поступает проще, до поздней ночи переписываясь с Мэйбл в сети. Сегодня канун Рождества, день, когда все гадают о будущем особенно рьяно, и когда память оживает под снегом. Пасифика в свитере цвета морской волны листает чужие фотографии, на которых задорная улыбка и глаза, полные продолжающих падение звёзд. Мэйбл меняется быстрее, чем можно представить — она уже не смешная девчонка в нелепой одежде, а красивая девушка, будто бы скинувшая прошлую кожу в огонь. Пасифике всё кажется, что Пайнс скоро расправит крылья и отправится ещё дальше, и руки дрожат, потому что нет у неё тех ножниц и права решать чужую судьбу. Мэйбл сгорит в огне своего очарования, а Пасифика утонет в цветной реке, попавшая в роковой шторм. В самых смелых мечтах, когда у семьи снова будет достаточно денег, а прутья старой клетки проржавеют и раскрошатся от времени, Пасифика пригласит Мэйбл провести время в Италии, на берегу того озера, в которое, может, не падают нелогичные звёзды, но на котором до сих пор обитают деревянные фигурки. Там, где ступала Сестра-и-Ведьма, ступала и Ведьма-и-Сестра, и на мгновение в крепких объятиях покажется, что это всё — правда, что эта история — будет, и что они тоже могут стать теми, кто есть одна.