Гроздь

Мякоть под тонкой синевато-лиловой кожицей истекает соком, тронь — и брызнет. Дик осторожно тянет руку к стеклянной вазочке, но Рокэ мягко накрывает его ладонь своей, осторожно отводит, а второй рукой берёт крупную налитую виноградину, перекатывает в пальцах. Смотрит на Дика заговорщически, слегка приподнимает бровь, и Дик кивает, чувствуя, как щёки обдаёт жаром. Хочется отвести взгляд, хочется облизнуть пересохшие губы. Дик чуть приоткрывает рот — будто бы для этого, и до его нижней губы дотрагиваются влажные кончики пальцев, пахнущие пряно, терпковато-сладко, и подталкивают виноградину ему на язык. Чуть-чуть сжать, вытягивая сок, утоляя жажду, тронуть кончиком языка солоноватую кожу. Пальцы Рокэ, дразня, отстраняются, очерчивая подбородок, скулу, он наклоняется, касаясь виска Дика губами, щекоча дыханием, и тянется к вазочке. Дик откидывается на подушки, крепче сжимая ладонь Рокэ, переплетая пальцы, и заранее раскрывает рот. Рокэ смеётся — наверное, Дик сейчас похож на голодного птенца, вот только на воронёнка или на ласточку? — вновь подносит к его лицу тёмную виноградную бусинку. И ещё. Они оба уже перемазались в липком соке — Дик обхватывает Рокэ за шею, притягивая его ближе, слизывая со щеки тёмно-алый потёк, целует не целясь, куда попадёт — в нос, в краешек губ, в ямочку в уголке рта. Рокэ опрокидывает его на кровать, прижимает, жадно пьёт виноградную сладость, глубоко и настойчиво проталкивая язык, и от этой грубоватой ласки Дика прошибает дрожью предвкушения. Он вздёргивает бёдра — прижаться, притереться, но Рокэ, усмехаясь, приподнимается, упираясь ладонью в покрывало возле головы Дика, и Дик со стоном тянется к нему, пытаясь обхватить коленями, стиснуть ладонями, не выпустить. — Тише, тише, — Рокэ не слишком-то противится, ложится сверху, опираясь на локти, и Дик выдыхает, чувствуя тяжесть крепкого поджарого тела. — Я здесь, Дикон, — лоб прижимается ко лбу, — я с тобой. Дик ощупью тянется под рубашку Рокэ, к завязкам штанов. Локоть задевает что-то твёрдое, и на постель катятся виноградины. Сахарно-терпкий запах сливается с пряно-мускусным запахом разгорячённых тел, дотянуться бы до окна, встряхнуть покрывало, но нет никаких сил оторваться. Мягкое, сочное лопается у Дика под щекой, под коленом — и что-то дрожит и лопается внутри, что долго и мучительно вызревало, а теперь льётся на волю. Виноград хуже вина: не кружит голову, не даёт забытья, не станет успокаивающе твердить «это не ты, это лишь я в тебе, я возьму на себя твои грехи, твои слабости, я успокою твою совесть, разожгу твою храбрость — иди же и возьми!» Виноград хуже воды: не утоляет жажду, только сильнее разжигает её. И что ты станешь делать, когда желанное, драгоценное отнимут у тебя, а жажда окажется нестерпима? Дик всхлипывает, хватая губами густой засахаренный воздух, не пытаясь откинуть пульсирующие в голове мысли, подаваясь навстречу размашистым резким толчкам. Тонкие пальцы в кольцах, перепачканные красным, ложатся ему на губы — Дик глухо стонет, лижет между пальцами, и ему странно, что на языке сладость, не соль. Его накрывает быстро, остро, неотвратимо, сквозь собственную горячечную дрожь он чувствует дрожь Рокэ, сквозь шум в ушах слышит хриплый выдох. Дика прибивает к постели будто прибоем к песку, он чувствует, как его ноги осторожно опускают, как тёплые ладони легко проходятся от колен к щиколоткам, а потом его обнимают под рёбрами, и мягкие волосы щекочут его плечо. Дик то дремлет, то поглаживает твёрдую спину Рокэ, обводя выступающие лопатки, то пытается повернуться. — Липко, — говорит он, не открывая глаз. «Мне хорошо». «Мне страшно». «Ты мне нужен, ты мне так нужен, я не могу тебя потерять». — Пойдём к морю, искупаемся, — сонно отзывается Рокэ. — Или хочешь ополоснуться в купальне? Дик не знает, прячет ли Рокэ за своими словами что-то рвущееся и распирающее, как прячет он сам. Рокэ дотрагивается костяшками пальцев до его виска, ведёт вниз, к подбородку, медленно и бережно. Глядя в глаза, синие-синие, потемневшие, Дик выдыхает: — Море.