тефра.

— скажи, крэйг, долго нам осталось? тлеющее безразличие медленно течёт по венам настоящим ядом: их больше не спасут. сантименты выгоревшим пеплом прилипают к кончикам пальцев, забиваются под ногти жгучей грязью, доедают остатки уцелевшего и убережённого в железной тюрьме собственной груди. крики сочатся сукровицей и высыхают на осколках плитки под ногами — а больше и нет сил, только наблюдать и сыпаться сырьём слёзно на чужие колени. это застывшая гримаса чистого ужаса в распахнутых глазах — твик не боится; оглушительно вырывающееся сердце, скребущее по рёбрам — твик вырвал чужое и сварил, поев впервые за четыре дня; чертыхающаяся в висках безысходность раз в четыре секунды — цикл. но ни над чем он больше не имеет контроля. последовательности, ненарушаемый режим. так, как любит такер. ему нравилось колючая возможность брать всё в свои руки — сейчас же только догнивающая вонь. — я и не верю, — твик трясётся на ледяном полу, приваленный спиной к стене. — не верю, что так вышло. неужели это всё правда? два года назад в их мире разорвалась пергаментная бомба — полетели ошмётки, как в самой красочной аппликации, срубились без потери счёта головы. наставление забиться крысами по собственным клеткам до сих пор с помехами вырывается из громкоговорителей, заевшей пленкой забивается под кожу, напоминая-разворачивая-уничтожая всё до нестихаемой боли внутри светящееся. твик и забыл, каково там, снаружи, в вихревой буре праховой изгари. наверное, он даже и не помнит, как выглядит: какого цвета были его глаза? крэйг считал родинки на его лице позапрошлой зимой. он не знает, какое сейчас время года. — сколько времени уже прошло? — с поворотом головы в затылок неподъёмно врезается боль. — я потерял твой дневник с подсчётом. прости. я и не искал. ему кажется, что стоит только двинуться, и он тут же растрескается, взрываясь из всех щёлок рубиновой пыльцой. катастрофически больно сделать вдох. в его голове война, которой не должно быть. война следовала за ним всюду, распределяясь неравномерно за пределы его несущихся оторвавшимся ваногом с лязгом мыслей, и она везде, и везде непрерывно, и везде в своей неизменности сжимающая плоть. скрипящая о пощаде, но не добивающаяся её ни во второй, ни в тысячные разы. ему всё зря, и даже больше не жаль. пустословно надеяться на завтрашнюю погибель глупо: он не боится смерти; твик непрерывно её ждёт, но не в силах засунуть ружьё себе в глотку. так смешно: складывать руки на груди перед сном, просто любовно помечтать о мягкой обивке гроба и чётном количестве лепестков на его спокойном лице. он жаждет быть погребённым под этими надеждами. глубоко-глубоко, не позволяя никому другому разрыть его могилу. только он сам на это способен, и скорее сожрёт землю голыми руками, но не позволит притронуться. голубые гиацинты красивый символ прощания — так ведь ты говорил, крэйг? ровно две. так, как твик всегда желал. — помню, что ты не любил обсуждать нашу смерть, — он выдавливает из себя смешок и задыхается надрывным кашлем, раздувая пыль в воздухе. — так боялся умереть. или хотел жить? твик смотрит на слипшиеся от крови чёрные пряди, падающие на острое лицо. крэйг изумителен в своём выбивающимся спокойствии, в прикрытых иссиня-карминовых веках, разрисованных паутиной лопнувших сосудов. неописуемо прекрасен своим местом здесь. словно всё по порядку — так, как и должно быть. — ты отвратительно прощаешься, — он соскребает с краешков сознания силы, чтобы взять чужую ледяную липкую руку. вдыхает полной грудью запах гниющей плоти и сам не замечает, как улыбка расцветает на потресканных разбитых губах. — а я отвратительно прощаю. твик оставляет тихушный гаснующий сумерками поцелуй на синей коже, а затем раздирает себе горло оглушительным криком. крэйга подстрелили четыре месяца назад. он умер на его руках молча, застывшим взглядом прожигая дыру во лбу. ни единого слова. только широко распахнутые глаза, поднятые к небу — он, наверное, обращался к богу. губы застыли в недоговорённой немой молитве, подстрекаемые тонкой струйкой терпкой крови. у крэйга разорванная грудь и копошащиеся опарыши в левой глазнице. а твик сгорает от одного только взора в его сторону — нет сил бороться. их больше не спасут. "принеси мне два голубых гиацинта, когда встретимся. только не забудь". пора закрывать занавес.