Красное яблоко

Литтман никогда не отличалась хорошей физической подготовкой, но стукнувший в голову адреналин подчистую стер прошедшие без участия в марафонах годы. Она бежала прямо по направлению к высокой сдержанной фигуре. Это выводило её из себя. Спокойствие, с которым Мэтт делал каждый шаг, никак не вязалось с нервным срывом, посреди которого Эбби застала Саманту. — Мэтт! Он обернулся не сразу, явно сомневаясь, что кому-то мог сейчас понадобиться, но шаг замедлил. Когда до него дошло её сбитое дыхание, он затормозил, нехотя обернулся и выгнул бровь в вопросительном знаке. — Чего ты, — словно выдавил из себя, выжидая, когда девушка восстановит дыхание. — Чего я? Чего ты! Блять! Кислородная недостаточность, вполне себе объяснимая после такого забега, атрофировала способность девушки к четкому изложению мыслей. Он видел, что она в гневе — что не могло не забавлять — но о причине особо не задумывался, их было слишком много. — Эбби, больше вводных. — Саманта… — выдохнула девушка, окончательно взяв себя в руки. — Зачем? Мэтт все ещё не догонял. Он сознательно не спал с ней с тех самых пор, как пообещал Эбби чего-то большего. Бессознательно он оказывался пьяный на пороге пере-подружки всего-навсего пару раз. А других причин о беспокойстве рыжеволосой по отношению к сопернице он не представлял. — Как ты мог с ней так поступить? Литтман бесило, что злости в ней было так много, что та модифицировалась в разочарование — это стадия, где кулаки и ругань уже не шли в обиход, зато колким словам и окончательным решениям было самое место. — Ах вот оно что, — он щелкнул пальцами у виска, радуясь хоть какому-то прояснению. Откуда в Эбби столько негодования — он все еще не понимал, но на вопрос ответить был готов. Более чем. Первая его мысль, разумеется, «она сама виновата.» Он так и планировал начать: «Ну во-первых, никто её не подставлял и не заставлял этого делать. Сама отослала — сама поплатилась». Но взгляд пары карих глаз был настолько пропитан надеждой на лучшее, что его язык свернулся в клубок на попытке что-то разъяснить. Чувствовал ли он себя виноватым после щенячего взгляда Литтман? Да ни капли. Но тот факт, что её вера во что-то хорошее в нем еще не испарилась окончательно, удивляла. Настолько, что отняла возможность говорить. Он замялся. — Она… Тяжелый вздох. Кажется, Эбби предугадала всю его речь наперед. — Она сильно расстроена? Да, она не ожидала. Да, он был удивлён не меньше неё. Но ничего более толкового на ум, к сожалению, не пришло, и теперь приходилось разыгрывать спектакль сожалеющего парня. Детский сад. — Ты смешной, Мэтт. Не прикидывайся, что не видел, в каком она состоянии. Попытка казаться лучше потерпела поражение. Впрочем, как и всегда. Не стоило даже пытаться лепить из себя нечто добродушное, если на деле все совсем наоборот. — Эбби, я не дергал её за руку. Она сама сделала рассылку. Ну пройдусь я по друзьям и потребую все удалить — что дальше? Как будто они не сделали уже столько копий, что подчистую стереть их не получится уже никогда. — Ты имеешь вес, Мэтт. Одно твое слово — они согнуться. — Я член мафии, по-твоему? — Не важно, кто ты в моих глазах. В твоих силах все исправить, и мы оба это знаем. Эбби не было многословна, и это удручало. Саманта угрожала рассказать обо всем, и он был готов к более изматывающему диалогу, настраиваясь к оправданиям и объяснениям, а позже — тотальному безучастию. Но тяжелый взгляд был неоднозначен, и выходить на более серьёзную тему желания не было от слова совсем. В голове у Литтман, тем временем, вращались шестерёнки. Да, первая причина её возмущения — это скотский поступок Мэтта. Уже который по счёту — неизвестно. Но сейчас, когда он стоял в чересчур наигранной невозмутимой позе и избегал контакта глазами, в памяти всплыли подслушанные детали его ссоры с Самантой. «Расскажу всё — от пьяных откровений до ежедневного секса.» Во рту пересохло. Надежда во взгляде потухла, вера во что-то чистое в его душе — подавно. Но объяснений хотелось больше всего на свете. Даже самых дешёвых, ведь на большее он тупо не способен. Её раздражало, что ответственность за грядущее теперь лежала на её плечах. Словно все мужское, что, казалось, было в Мэтте, перекочевало на время к Эбби. — Пьяные откровения, — прошептала она слишком тихо, и возненавидела себя за это. Но Пресс не глупый, прочитал по губам и тут же прикрыл веки — всё-таки рассказала. — Не слушай ту, которая лезла мне в трусы при каждом удобном случае. Зависть побуждает человека к самой искусной лжи. Он звучал холодно и убедительно. Достаточно, чтобы доказать свою невиновность в суде, но не достаточно для спокойствия девушки. Если знать его плохо или совсем чуть-чуть — попадёшь на крючок не глядя. Но спустя годы дружбы и месяцы пере-дружбы, со всем эмоциональным диапазоном, который он, не стесняясь, демонстрировал, несложно догадаться — мальчик врёт. И подозрительно сильно нервничает. — А что побуждает тебя ко лжи? Четко в лоб, до оцепенения. — Меня? Риторическое уточнение было благополучно проигнорировано. — Эбби, давай напрямую. — Ты даже себе не представляешь, насколько прямой у меня вопрос. Что, никогда не задумывался? — Я не хочу разборок. — Как плохо, что в отношениях без них никуда. — Ну значит лучше в никуда. — И что это, по-твоему, значит? Несколько сценариев следующего действия быстро проносятся в голове парня, беспощадно перечеркивая и выкидывая друг друга в кучу плохих идей. Как вытащить себя из образовавшегося клубка недоверия? А нужно ли? Он так уверен в своей независимости сейчас, но что он скажет, когда Маркус снова по-свойски положит свою руку на её плечо и приобнимет? Будет ли он так же безразличен? Но вся эта драма, которая нитью преследует новый статус «отношений» — стоит ли она того? И вынесет ли он ещё один вечер бесконечных разговоров с Эбби, превышающий его суточный лимит на месяцы вперёд? Первый шаг в её сторону был робкий, едва заметный. Можно было даже поверить в искренность того, что он собирался сделать. Второй выглядил увереннее, но всё равно предостерегал: если бы она сказала остановиться, он бы тут же послушался. Или делал вид, ведь как бы он поступил в таком случае на самом деле — догадка; Литтман только молча уставилась на него, с каждым новым шагом поднимая голову все выше и выше. — Что ты... — Я козёл, — он заправляет за ухо прядь рыжих волос, абсолютно ей не мешавших. — Глупо с этим спорить. И тем не менее, — он не в состоянии сдерживать ухмылку, да и желания такового не имеет, — ты меня таким полюбила. Реши для себя, чего ты хочешь — меняющегося к «лучшему» парня, полностью перевернувшим свои принципы для тебя, или… Меня? Вот так просто двухметровый сукин сын переносит весь вес соедянных проступков на её плечи. И ясно даёт понять — терпеть осуждения своего поведения он не намерен. Толку нет, да и изнуряет знатно. И как так вышло, что выбор снова за рыжеволосой бестией? Она прокручивает последние двадцать минут своей жизни снова и снова, и не понимает — как? Ошметки здравомыслия и самоуважения кричат «шли его нахуй.» Да и без того ясно, что он снова играет в грязные игры. Эти качели, эта недосказанность, грубость. Нужно ли это уважающему себя человеку? Конечно нет. Но Эбби Литтман — совсем другой случай.