И рад бы ненавидеть...

У Ши Цинсюаня улыбка яркая-яркая, будто луч солнца. Но солнце это не жаркое и опаляющее — оно мягко согревает, наполняет жизнью. Хэ Сюань поначалу боится ослепнуть, отворачивается недовольно, потом — боится взгляд не вовремя отвести, хотя бы искорку этого света упустить, хоть и упорно не подаёт вида. А чем же ещё пустоту внутри заполнить, когда она жадна до всего живого? У Ши Цинсюаня взгляд светлый-светлый — небо, отражённое в зелени морских волн, да россыпь бликов-солнечных зайчиков. Кажется: посмотришь подольше и утонешь навеки. Зачем бы тонуть тому, кто и так неживой и на дне морском как в своей вотчине распоряжается? А вот же... Тонет. И вроде бы пытается сопротивляться, а вроде бы и без толку. У Ши Цинсюаня кожа белая-белая, чистейший нефрит. Руки нежные, изящные — а держал ли он что-то тяжелее веера? Кажется, что нет, а там кто ж его знает. Волосы шёлковые вьются, падают на плечи волной, пусть даже и собранные драгоценными украшениями — и хочется прикоснуться, но демон упорно эту мысль давит. Ни к чему, ну в самом же деле ни к чему. Блажь пустая и только. У Ши Цинсюаня голос звонкий-звонкий, весельем так и искрится, особенно когда именем — чужим — зовёт его при всех или наедине, стараясь взять за руку или прильнуть поближе. И вроде бы не только веселье временами там слышится. Хэ Сюань думает, что это раздражает. А иногда размышляет: а как бы его — настоящее — имя в устах бога звучало? И это должно бы раздражать сильнее. Но нет. И это тоже приходится глубже прятать, чтобы и самому вовек не помнить и не... Желать? У Ши Цинсюаня норов лёгкий-лёгкий, и не поверишь, что он водяного самодура родной брат. Черновод никак вспомнить не может, чтобы тот на кого-то всерьёз голос повышал и уж тем более в драку ввязывался. Зато первым на помощь другим бросается и добродетели разбрасывает направо и налево, щедро всех, кто успел схватить, одаривая. И за это бы ненавидеть вдвойне — не своё ведь растрачивает, всё это могло ему, жестоко обманутому и несправедливо погибшему, принадлежать. А не выходит. Быть может, если бы Повелитель Ветров всё к себе в карман прятал как прочие, и вышло бы, а так... Хэ Сюань иногда думает: а что было бы, если бы Цинсюань прожил свою жизнь, как должен был? Сошёл бы шаг за шагом в самую бездну, откуда невозможно вернуться, теряя по пути всё что дорого, пока наконец не сгнил бы в могиле, одинокий, опустившийся и полностью разбитый. Божок-пустослов — та ещё тварь и ни за что не остановился бы, не доведя всё до конца. Черновод сожрал его со всеми потрохами и замыслами и точно знает, о чём говорит. Такие мысли должны бы приносить удовлетворение, но почему-то лишь злят, и что-то болезненно сжимается там, где когда-то билось сердце. Их хочется выбросить как можно дальше, что демон и делает каждый раз, надеясь больше не вспоминать. Представлять этого яркого, жизнерадостного бога бестолковым человеческим отбросом или кучкой истлевших костей кажется настоящим кощунством. Собиратель цветов усмехается понимающе, наблюдая эти метания. А что он может по-настоящему понимать? Легко полюбить того, кто спас тебя и дал смысл жить дальше, в этом есть даже что-то естественное. А если кто-то — пусть не по своей воле, пусть сам того не зная — обрёк тебя и всех твоих близких на мучения и смерть? Сам Повелитель Ветров и правда не виноват, но это слишком напоминает предательство. И уничтожить Пустослова ещё раз хочется всё сильнее. Однажды приходит осознание: чёрное бедствие едва ли помнит лицо и имя своей давно уже мёртвой невесты. Это прошлое, пусть его и нельзя простить и отпустить. Нетрудно поверить: не знал Цинсюань о замысле брата, а если бы знал — ни за что бы не согласился, скорее бы сам умер, чем позволил отобрать жизни невинных. Слишком честный, особенно для Небес, несколько даже наивный. Это... Подкупает. И заставляет думать, что у них может быть какое-то будущее. В какой-то момент Хэ Сюань признаёт: он в самом деле полюбил это несносное божество. Позволяет быть рядом, прикасаться, вспоминает, как это — чувствовать что-нибудь кроме ненависти и всепоглощающего голода. Кто бы мог подумать, что он вообще на подобное способен? Очевидно, Хуа Чэн, кто же ещё. О нет, от мести Хозяин чёрных вод из-за этого не откажется. Ши Уду никакой пощады не достоин, но забрать у водяного самодура, прежде чем уничтожить его полностью, любимого брата вот так будет ещё более сладко. Может быть, жажда отмщения наконец утихнет. Может быть, он после стольких веков обретёт покой. Может быть, всё обернётся совершенно иначе. Хэ Сюань не может знать наверняка — в мире до противного много случайностей. В любом случае Цинсюань узнает правду, и у Черновода ещё достаточно времени, чтобы решить, что с этим делать дальше.