Маэстро

Ведро со стульчаком. До чего я докатился?… Сколько может терпеть человек? Мой максимум был девять часов — полная смена в кофейне. Начальник… сволочь. Я бы глянул на тебя, когда твой член скручивается в трубочку под плеск горячей воды в бумажный стакан. У меня сутки после такого болел низ живота. Ведро со стульчаком. Интересно, похититель мыл бутылки, в которые я справлял малую нужду, или выкидывал? Круговорот мочи в моём организме. Ха-ха… крыша едет. Неделю я не выхожу из комнаты. Заперт. Заключён в камеру. Белая футболка воняет пóтом — когда будут водные процедуры? Нелепые усики колют ноздри, когда я поднимаю верхнюю губу к носу. Давай в этот раз без интимной депиляции? Мне тупо хочется полежать в ванне. Ведро со стульчаком. Каждое утро похититель приносит тарелку с завтраком и уносит «мой горшок». Одежда, еда, туалет. Секс? Хм, скорее, ещё одна необходимая человеческая потребность. Думал ли я об оргазме, стоя перед клиентом со скрещенными за прилавком ногами? Да, с той, которая предпочитает кокосовое молоко. Но, малышка, я сначала сбегаю в одно местечко, а потом мы с тобой зажжём. Что за бред? Взрослый парень ходит на ведро, а взрослый мужчина это самое ведро выносит. Я не старик и не ребёнок, а за мной ухаживают. «Поиграем в семью?» — спрашивает маленькая девочка у плюшевого медвежонка. «Я буду укладывать тебя спать и кормить. Устроим чаепитие?» Кружка чая с бергамотом. Просто дай мне долбаную кружку чая! Положи две ложки сахара и не разбавляй кипяток. 11:58. До обеденного перерыва час. Плохо иметь стеклянный кабинет — ни от кого не скрыться. Диспетчер проходит мимо прозрачных стен и включает телевизор. Сотрудников офиса так волнуют новости в двенадцать часов? Джоан опять наделала ошибок в отчётах. Безграмотная. Как же хочется тебя уволить. Выкинуть из здания с коробкой в руках. Избавиться от использованной куклы. Вышвырнуть, толкнув в спину, и увидеть содранные коленки. И всё же ты опустишься передо мной, но, к сожалению, повод будет печальным, а не сексуальным. Я выхожу из кабинета, держа в руке несколько бумаг: — Джоан, ты слепая или тупая? — бью кулаком по столу секретарши и замираю, потому что из телевизора слышу знакомое имя. — С вами Дженнис Новацки, специальный репортёр программы «Не красавица», — темнокожая женщина с микрофоном на фоне железных прутьев: чёрные ворота. — Добро пожаловать во Флориду, Пенсаколу. Здесь… Скачок эфира. Мисс Новацки исчезает с экрана. Появляется девушка в студии. — Просим прощения, Нью-Йорк потерял связь с Флоридой. Как только Дженнис с оператором свяжутся с нами, мы пустим в эфир их репортаж. А теперь к насущным делам: Дональда Трампа… Я отворачиваюсь от висящего телевизора и кидаю Джоан бумаги: — Всё исправить. Джоан видит страсть на моём лице. Она предпочитает резкость босса, а я хочу натянуть юбку ей на голову, чтобы скрыть похотливый и ожидающий взгляд. Они вышли в эфир в полдень, но их репортаж… прервали? Что может быть такого интересного в Пенсаколе? Мрак, холод, старина, таинственность. Отличное место для «Не красавицы». Над чем вы работаете? — Дел много? — спрашиваю в трубку стационарного телефона. — Хочешь дополнить? — женщина не откажется от колкостей. — Пойдём пообедаем пораньше? — Пит, начало первого только… — Ну и что. Я — твой босс, Тори, и я говорю: «Пойдём пообедаем». Следующий выпуск новостей в два часа дня, но и в это время репортаж «Не красавицы» не покажут. Истории просто так не прерывают. За пару часов Дженнис с Фрэнком закончат свою работу, и кажется, я буду единственным, кто услышит, в каком ужасном месте на этот раз побывали Новацки и Чаклз. «Доброе утро», — говорит она по вторникам. «Доброе», — отвечаю я и улыбаюсь, скорее, потому, что это моя работа, а не потому, что девушка мне симпатична. «На кокосовом?» — уточняю. «Только на нём», — пять долларов, покупательница расплачивается. Тонкие пальцы и белые костяшки. Чем ты занимаешься? У тебя красивые руки. Как ты выглядишь? Ты ходишь в кофейню каждый вторник и заказываешь американо на кокосовом молоке. Не помню твоего лица. Я забыл, как ты выглядишь. Дотрагиваюсь до своих щёк — на месте. Горбинка на носу не увеличилась, ресницы длиннее не стали. У меня ногти отрасли на руках. Можно ножнички? Никто не ответит. Серая стена, бетонный пол, металлический стол, крохотное окошко, деревянный стеллаж и… ведро со стульчаком. Белая футболка, синие джинсы, кеды и тёмные боксеры. Как мало цветов вокруг меня. Как мало предметов. Холодные цепи обвивают мою шею. Можно удавиться. Можно поймать суицидальный кайф, находясь в четырёх стенах. Можно дождаться вечера и вкусить ужин. Можно попросить об освобождении. — Ты занят? — спрашиваю в сотовый. — Я в самолёте, — отвечает парень. — Летите в Бостон? — Ты же знаешь, как я боюсь самолётов, — голос тихий и испуганный. Не вжимайся в кресло, расслабься. — Поговори со мной. — О чём? Ты выбрал не очень подходящее время. — Поговори со мной о репортаже. — Подожди секунду… Он отстёгивает ремень. Я слышу посторонние приглушённые голоса в салоне. Джоан двумя пальцами нажимает по клавиатуре. Секретарша пообедала овощным салатом или салатом из одних листьев, но не моей плотью. Бережёт силы для меня. Желает поддерживать себя в форме «доступной женщины», чтобы босс клюнул на неё. Дверь закрылась. — Ты слышишь? — спрашивает собеседник из самолёта. — Я заперся в туалете, чтобы не разбудить Дженни. — Пенсакола. Что вы там делали? — Ты не любитель моей профессии. Зачем интересуешься? — Репортажи «Не красавицы» не прерывают. К тому же, Фрэнк, мы давно с тобой не общались. — Нескольких звонков в год мне хватает, Питер. Это гораздо лучше пары недель, что я провёл у тебя в подвале четыре года назад. Отличный выдался отпуск! Это сарказм, если ты не понял, — он нервозен из-за самолёта. Фрэнку понравилось нахождение в заточении. — Мой любимый голубой Врангель, — задумчиво произносит оператор Дженнис. — Как я соскучился по своей машинке. — Пенсакола, — настаиваю на своём. — Томпсон… сволочь… прервал наш эфир, сказал, что такую чушь никто не будет смотреть. Конечно, главному редактору виднее! Пит, мы проделали такую работу… и её не увидит мир, — Фрэнк в туалете шмыгает носом. — Ты плачешь? — Я впечатлительный, тебе это знакомо. Как дурак, повис на Дженни в соплях и в слезах возле приюта. — Приюта? Заброшенный приют? Дом с привидениями? — Приют для особенных детей. Я не стану вдаваться в подробности, как мы из Бостона попали во Флориду, скажу одно: нас попросили кое-кого найти. И мы нашли, Пит. — Кого нашли? — Шарнирных людей синьора Ломбарди, — Фрэнк плачет. Я отодвигаю на несколько секунд телефон от уха. — Чт… что ты сказал? — Тебе знакомо это название? — Фрэнк воодушевляется. — Нет… связь плохая. Ты прервался на половине фразы. — Человеческие шедевры, Питер. Мы с Дженни нашли их и привезли в Пенсаколу. — В детский приют? Для чего? — Чтобы увидеть кровного родственника синьора Ломбарди, чтобы встретиться с «М.Л.» Я перестаю обращать внимание на колкие взгляды Джоан. Я забетонировал стеклянные стены кабинета. — И… скольких… — пытаюсь скрыть волнение в безэмоциональном голосе, — шарнирных людей вы нашли? — Сорок шесть шедевров. Они все видели настоящего синьора Ломбарди и сегодня вновь его увидели в лице кровного наследника Массимо. Он — подлинный шедевр, Пит. Он имеет такие же инициалы: М.Л. Шарнир вонзается в сустав. Кровь высыхает, кости рассыпаются, ткани превращаются в дерево, кожа обретает блеск от восковой мастики. — Фрэнк… прости… у меня… неожиданно… у меня встреча с инвесторами, — я отключаюсь и трясущимися пальцами кладу телефон на стол. Сорок шесть шедевров. Сорок шесть оставшихся в живых. Все они когда-нибудь умрут. В скором времени не останется ни одного шарнирного человека синьора Ломбарди. Последнего — не существует. В 6:30 вечера я забираю Майкла из детского садика. По приезде домой быстро делаю поделку из дерева для завтрашнего занятия по труду. Куриный пирог с овощами стоит в духовой печи. За день тесто успело разморозиться. — Что ты делаешь? — Майкл боится зайти в мою спальню. — Ищу одну вещь, — сижу на полу и роюсь в ящиках стеллажа. — Какую? — Дерево. Щеколда. Скрип двери. Я дождался и не сошёл окончательно с ума. — Отойди к столу, — доносится голос похитителя из коридора. — Надеть кандалы? — Отойди к столу. Ладно. Я делаю так, как меня просят. Стою у стола, заламывая руки и ударяя носками кед об пол. В комнату заходит похититель в полосатой рубашке с коротким рукавом: жёлтая, красная, тёмно-синяя, белая, бирюзовая и малахитовая — тонкие вертикальные линии; верхние пуговицы расстёгнуты. Хотел бы я посмотреть весь твой гардероб. Лицо — театральная маска: прорези для глаз и ноздрей, склеенные губы. Чёрные волосы и ярко-синие глаза. Сегодня без самурая. Сегодня главные детали. Похититель смотрит на ведро, что стоит в углу. — Я мало ходил. Запах не чувствуется, или это я уже привык к нему. Привык ко всему, что меня окружает. Привык, но отказываюсь от данного факта. — Сядь на стол поперёк и надень кандалы на руки, — просит он. Белая маска тонкая, поэтому голос искажается слабо. Я повинуюсь, потому что ощущаю запах чая из кружки, которую держит в левой руке похититель. Я повинуюсь, потому что замечаю небольшую чёрную коробку в правой руке: почти квадратная, почти одинаковой длины стороны. Щелчок. Наручник, который сковывал мою левую лодыжку, застёгивается на правом запястье. Другой наручник занимает своё обычное положение. Я на цепях. Может ли быть в коробке секс-игрушка? Может ли моё воображение вложить в неё анальную пробку? Похититель приближается и ставит рядом со мной кружку. Идёт пар, пахнет бергамотом. Одинокая долька лимона создаёт круги на воде. Ложки нет — обидно, погреметь не получится. — Сколько сахара Вы положили? — спрашиваю я. — Две ложки. — Что я должен сделать, чтобы выпить чай? — Поговорить со мной. Похититель садится на стол рядом — по правую руку. Самурай был намного ближе ко мне, но в данный момент расстояние между нами минимальное. Чёрные волосы на предплечьях. Гладко выбритое лицо — маска не всё скрывает от моего взора. Уши? Да обычные, мочки не проколоты. — О чём будем разговаривать? — кружка так и манит. Эта та, в которую я чистил зубы? — В чём заключается несовершенство человека? — спрашивает похититель, глядя вперёд. — Физическое или какое? — Первое, что ты произнёс, это «физическое». Объясни мне. — В детстве у меня были прыщи на лице. В старших классах очень обидно слышать оскорбления. — И как ты с этим справился? — Косметологи и мази. — А желание? — А? — смотрю на рядом сидящего похитителя. — Твоё желание? — он поворачивает на меня голову. Ярко-синие глаза и чёрные ресницы. А ты симпатичный… наверное. — Ты стал совершенным благодаря косметологам или самому себе? — Это далось мне нелегко. Но… я захотел быть таким, как все в моём возрасте, захотел стать совершенным. — Разве нас окружают совершенные люди? Разве мы должны стремиться к совершенству? — Быть другим, — отвечаю ему, глядя в глаза, — быть не таким, как все, в нашем современном мире очень сложно. Можно поплатиться за то, что ты надел чёрную футболку, когда остальные одеты в белые. — Почему же ты не убрал горбинку на носу? — Наверное, потому… потому что она стала частью меня. Это, как палец или ухо, — часть тела. Можно отрезать палец и не ощутить особого дискомфорта. Можно отрезать ухо, но останется второе. Почему же тогда люди этого не делают? — я улыбаюсь похитителю. — Потому-то я и не убрал с носа горбинку. — Ты боролся с прыщами ради себя или того, кто тебе нравился? — белое лицо кивает на кружку. Холодная цепь скользит по металлическому столу. Под пальцами горячая керамика. Первым делом я всегда нюхаю напиток. Всякое кофе — резкое, всякий чай — нежный. Впервые за неделю мои губы ощущают приятный кипяток. К сожалению, половой орган похитителя был не настолько горячим. — Мне нравилась девочка в школьные годы, — привкус лимона кусает губы, запах бергамота поднимается через ноздри в мозг. Ладони чуть болезненно покалывает накалённая керамика. Глотка возбуждается от огненного напитка. — Помню, как она на меня смотрела. Было что-то в её взгляде иное, — опускаю глаза на чай, — тёплое. Я не смел с ней заговорить, не мог подойти и представиться. Мои прыщи стали преградой. Кому нужен парень с красными пятнами на щеках? — Её звали Серена, — неглубокий вздох. — Она была маленького роста и красавицей вовсе не считалась: большой вытянутый нос, высокий лоб, чёрные волосы. Помню, так она всегда себя описывала. Он говорит о жене? О матери своего сына? — Она любила музыку и играла на скрипке в оркестре. Серена прошла долгий путь к славе. Ей запрещали заниматься музыкой, говорили, что с короткими пальчиками ни о каком грандиозном будущем она не смеет и мечтать, но Серена каждый день брала смычок и играла. — Она, правда, хорошо играла? — если похититель говорит о жене, стоит показать заинтересованность. — Восхитительно, — если бы губы в маске не были склеены, я бы заметил улыбку на его лице. — Я застал её игру. — Серена была совершенной? — Она была выше этого. Уолтер, существуют люди гораздо выше совершенства. Он знает меня. Он знает моё имя, и кто я. — Её никто не называл по имени. Для всех она была Ля Минор — такое прозвище дал ей Маэстро. Она играла в маленьком оркестре. Маэстро вместе со своим другом Неаполитанцем посетил концерт. Маэстро аплодировал стоя, глядя на непримечательную девушку со скрипкой. «Каприз № 24 ля минор», — он сказал это Неаполитанцу и поднялся с места. Больше никто из присутствующих не хлопал на том концерте. В тот день два итальянца познакомились с маленькой итальянкой. Маэстро забрал Серену к себе в оркестр, и на первом же концерте она исполнила «Каприз № 24» Паганини. Это самая сложная пьеса по сей день. — Какая она? — спрашивает Уолтер, забывая о кружке с чаем. — Дьявольская, переменчивая. Именно такой была жизнь Маэстро и Ля Минор. Он влюбился в неё, но скрывал свои чувства. Маэстро было за тридцать, а Ля Минор не исполнилось и двадцати. Они проводили вечера в концертном зале Рима, вдвоём: он дирижировал, она играла на скрипке. Во время выступлений на публике, во время «Каприза № 24» Ля Минор стояла отдельно от оркестра, слева от дирижёра, и играла пьесу, которая покорила сердце итальянца. Маэстро опускал палочку в знак начала композиции, Ля Минор кивала дирижёру, и музыка врывалась в концертный зал. Он не понимает. Смотрит на меня и не понимает. Знаю, о чём думает жертва. — Можно влюбить в себя человека, имея талант, но не привлекательность, — выдаёт разумное заключение парень с горбинкой на носу. — Нельзя отказываться от таланта, Уолтер. Зависть — отвратительный порок. В оркестре Маэстро Ля Минор занимала позицию главной скрипки, сам же дирижёр являлся местным красавчиком и завидным женихом. Почему статный мужчина предпочитает неказистую девчонку? Зависть, Уолтер. Как убить человека, при этом оставив его в живых? Ля Минор отрезали правую кисть, тем самым лишили самого главного в её жизни — музыки. Она ушла из оркестра и поставила на себе крест. Её вернули к жизни два человека — два друга. Я беру со стола чёрную коробку, обтянутую дорогой кожей, и открываю перед Уолтером. Деревянная рука: небольшая девчачья ручка с короткими ногтями. Она приятно пахнет и блестит. Она новая. Дерево не гниёт. Это дерево не гниёт. Застёжки, браслет и крепления. — Друзья всегда называли его Масс, но всем он был известен, как Массимо. Маэстро признался Неаполитанцу, что не может жить без Ля Минор, и тогда протезист сделал руку из секвойи, потому что секвойя — вечное дерево. Маэстро пришёл к Ля Минор с коробкой, в которой лежал протез, но, помимо искусственной конечности, на безымянном пальце красовалось тонкое кольцо. В тот день Ля Минор впервые надела протез и сказала «да» Маэстро. Похититель вручает мне чёрную коробку. Деревянная кисть лежит на шёлковых платках сиреневого цвета. Протез идеальный. Не знаю, сколько им пользовались, но на материале нет ни одной царапины. За исключением… вырезанных букв на боковой стороне среднего пальца. — «М.Л.», — читаю вслух и допиваю чай в кружке. Долька лимона исчезает во рту. Сладко-кисло. — Он создаёт шарнирного человека, отрезает ниточки, и марионетка бежит на свободу. Я не могу притронуться к протезу. Не хочу оставлять свои следы. Идеальных вещей запрещено касаться. — Почему он отрезает ниточки? — Потому что освобождает. Шарнирный человек принимает своё несовершенство и живёт до конца дней с протезом от «М.Л.» Шарнирный человек становится произведением искусства, а искусство, Уолтер, вечно. — Как Ля Минор играла на скрипке с деревянной рукой? — Маэстро пристёгивал к пальцам смычок, и Ля Минор играла, двигая локтевым и плечевым суставами. Её восхитительная игра не потеряла шарм, наоборот, зрители в концертном зале смотрели на главную скрипачку с преклонением, а Неаполитанец каждый раз улыбался, стоило Ля Минор лишь коснуться смычком струн. — Что стало для Маэстро последней каплей? Если он любил девушку, когда она не была инвалидом, почему сделал ей предложение только после трагедии? — Маэстро продал душу дьяволу за право любить Ля Минор, — улыбка под маской. — У Ля Минор была любовь толпы, но она её потеряла вместе с рукой. Изуродованный человек ломается, как кукла, а собрать её может тот, кто испытывает к ней любовь. Неаполитанец сделал изумительный протез, сделал очередного шарнирного человека, но Маэстро стал тем, кого изувеченным не хватает в момент душевной гибели: поддержкой, опорой. Сложно ли любить несовершенного человека, Уолтер? Он хрупкий и ранимый, но одновременно стойкий и сильный. У шарнирного человека в груди огромная язва, которую лечит тот, кто его любит. Люди с дефектами, люди с, — похититель кивает на коробку у меня в руках, — мёртвой плотью вместо живой неполноценны, но полноценными их делают те, кто надевают кольцо на деревянный палец. Ля Минор до смерти носила тонкое кольцо Маэстро на безымянном пальце протеза. Нет линии от украшения. Ничто не говорит, что на пальце что-то было. Почему передо мной деревянная рука без кольца? — Есть дирижёр, который любит использовать вместо палочки зубочистку, — под склеенными губами маски слышится смешок. — Маэстро частенько использовал соломинку. Мы всегда обращаем внимание на руки человека. Руки дирижёра — завораживающие, но Маэстро выделил кисть своей жены. Именно скрипачка с протезом была главной звездой на концертах. Это и есть любовь, Уолтер. Это и есть восхищение телом. Я передаю похитителю коробку: — Если бы я тогда не воспользовался услугами косметолога, та девочка из школы была со мной? — Тогда бы ты не был здесь. Он поднимается со стола, закрывает коробку, покрытую чёрной кожей, и забирает у меня из рук пустую кружку. Подходящий момент. Я хватаю его за запястье. Похититель замирает. — Отпусти, — опускает голос. Он схватил кружку не за ручки, а за стакан. Короткие пальцы, подстриженные ногти. Дирижёр? Разве так должны выглядеть руки дирижёра? Я представляю, как этими пальцами похититель держит палочку. Один взмах — звучит гром барабана. Мягкая кожа. Что чувствовал ты, когда во время минета проводил ладонями по моим предплечьям? Что чувствовал я, когда ты сжимал моё горло под ошейником? Что будет, когда наши тайные желания вылезут наружу и соединятся? Тонкое кольцо на безымянном пальце. Обручальное. Ты носишь его на правой руке, потому что Ля Минор носила такое же на протезе? — Вы — итальянец? — поднимаю глаза с кружки на белую маску, через прорези которой светятся ярко-синие глаза. — Во мне течёт итальянская кровь. — Я знаю прозвище и имя Вашей жены, но Вашего имени я не услышал, Маэстро. Чёрные ресницы дрогнули. — У Маэстро не было имени. Он обладал талантом управлять оркестром. Серена — не моя жена, Уолтер. Я облажался и абсолютно не понял, о чём мы только что говорили. Мне запудрили мозги сказкой о любви. Никакого Маэстро и Ля Минор не существует, а в коробке игрушка. Зато существует кое-что другое. — Откуда Вы знаете моё имя? — Я прочитал его. Он знает меня. — Что стало с теми, кто лишил Ля Минор руки? — Они не пережили войну. Их убили первыми. — А дирижёр со скрипачкой? — Покинули Рим, как только началась война. Они уехали в Америку, где и остались до конца жизни. — Неаполитанец? — Никто не знает, как он умер, но он умер — об этом говорит зачёркнутая фамилия в списках заключённых. Война? Заключённые? Когда это происходило? Я отпускаю руку похитителя, касаясь пальцами тыльной стороны ладони, и сжимаю кулаки на коленях. Моё любопытство до добра не доведёт. — Через час я принесу ужин. Снимешь кандалы сам. — Хочу услышать «Каприз № 24». Похититель молча отходит от меня, забирая с собой странное чувство, возникшее во время нашего разговора. Я не люблю классическую музыку, но желаю услышать скрипку. Хочу увидеть, как руки похитителя оставляют следы на моей коже. Она перестала играть в 1945-м году, когда обнародовали списки убитых заключённых Змеиного Логова. Перед этим лагерь практически стёрли с земли, взорвав бани и крематории. Он перестал дирижировать в 1945-м году, когда понял, что его друг погиб, не дожив до 1942-о года. Она умерла, когда мне было 7 лет. Он умер, когда мне было 2 года. Я не помню его, зато Ля Минор потрясающе играла на скрипке в свои 76 лет — она делала это для меня. Старые пальцы танцевали на грифе, деревянная рука с лёгкостью держала смычок. Ля Минор играла мне и рассказывала о Маэстро. За долгие годы проживания в Америке у неё исчез итальянский акцент, но Ля Минор всегда пахла яркой Италией. Они так и не вернулись на Родину, так и не побывали в Риме, где в начале 20-о века полюбили друг друга. Они ездили в Бранденбург, чтобы увидеть, где провёл последние годы Неаполитанец. Говорят, на месте кабинета коменданта до сих пор стоит стол с запертым на ключ выдвижным ящиком. Говорят, его нельзя сломать и поджечь. Никому неизвестно, как его открыть. Правда это или нет — узнает истинный наследник «М.Л.» Я вытаскиваю из кармана брюк два обручальных кольца и надеваю на безымянный палец протеза. За дверцу стеллажа, к скрипке Джузеппе Гварнери, ставлю деревянную коробку Ля Минор. — Мультик закончился, — голос Майкла в дверном проёме. — Вытащишь кассету? — Конечно, — зову его жестом. — Иди ко мне Майкл осторожно переступает порог и садится рядом со мной на пол. — Помнишь прабабушку Серену? — Видел её фотографии в семейном альбоме. — Да, — достаю из общей коробки с личными вещами и свидетельствами о смерти чёрно-белую фотографию и показываю Майклу, — это она. — Это девушка, а не прабабушка. Прабабушка выглядела в альбоме старой. — Здесь ей 25 лет. В 25 лет она лишилась руки. В 25 лет она покинула оркестр Маэстро. В 25 лет она впервые надела деревянный протез. В 25 лет она вышла замуж за Маэстро. — Почему она не улыбается? — Майкл разглядывает снимок. — На других фотографиях она всегда улыбалась. — Она улыбается. Посмотри на её глаза. «Когда человек превращается в шарнирного, он всегда плачет, — так рассказывала мне Ля Минор. — И я плакала, Питер. Плакала и благодарила Масса». Неаполитанец фотографировал каждого шарнирного человека. Он собирал коллекцию. «Только с одним клиентом Масс сфотографировался лично — с синьорой Сетта. На тот момент она уже перестала быть синьориной, потому что стала мамой», — это тоже мне рассказывала Ля Минор. Они покинули Рим, когда немцы напали на Польшу, когда из Польши так и не вернулся Массимо. Они взяли с собой мою маму, паспорта и фотографию, которую рассматривает сейчас Майкл, и сбежали в Америку. Маэстро может дирижировать соломинкой, любой смычок можно прикрепить к деревянной руке, Ля Минор может играть не только на дьявольской скрипке. Великую славу они не получили в Америке. Стали теми, кем родились — обычными людьми с обычными именами. Соединённые Штаты не знают, кто такие Маэстро и Ля Минор. Окружающие видели статного мужчину и женщину-инвалида. «Мне потребовалось больше времени, чтобы привыкнуть к совместной жизни с Маэстро, чем к деревянной руке! — всегда смеялась моя бабушка. — Помню, просила твоего деда нарисовать мне татуировку Масса, что он носил на спине. Уж понятия не имею, где эти два итальянца были без рубашек, раз Маэстро разглядел рисунок на коже друга!» Она всегда улыбалась, вспоминая друзей, и никогда не показывала слёзы, когда говорила о моём дедушке. Она плакала после его смерти, потому что скучала. Сорок шесть человеческих шедевров. Их осталось так мало. Ля Минор не дожила до этого времени. Шарнирный человек не встретился с потомком Неаполитанца. Должно быть, это внук Массимо, и ему примерно столько лет, сколько и мне. Кровный наследник получил протезное состояние предка. Кто он? Что за человек находится в Пенсаколе, в приюте для особенных детей? — Она красивая, — Майкл протягивает фотографию прабабушки. «Он очень сильно меня любил, признавался в любви каждый день. Я никогда не стыдилась деревянной кисти. Подобное не даётся просто так. Быть шарнирным человеком — честь. Все люди умирают, Питер. Человек умирает, но протез остаётся жить». Ля Минор покоится рядом с Маэстро. На общем памятнике выгравированы руки дирижёра с соломинкой и деревянная кисть, держащая смычок над скрипкой. Их жизнь была «Капризом № 24» — параллельные октавы, чрезвычайно быстрые гаммы и арпеджио, пиццикато левой руки, высокие позиции и молниеносные пересечения струн. «Маэстро взял меня за правую руку и больше никогда не отпускал».