Часть 1
8 января 2023 г., 21:59
Что-то было не так.
Аль-Хайтам поднял голову от тома, над которым сидел всë утро, подгоняя документы Академии под новые дела на следующий год — приятный отдых после его совмещения в качестве великого мудреца, — и снова оглядел кабинет, задерживаясь взглядом на привычных вещах.
Странное ощущение чего-то неправильного толкалось в животе, прижимало тяжёлыми лапами внутренности, пытаясь свить колючее гнездо беспокойства внутри. Можно было это связать с тем, что Кавех, едва пробыв дома неделю, вновь уехал в пустыню — заканчивать свой проект, из-за которого пропустил важные для Сумеру события, но тогда бы аль-Хайтам скорее чувствовал удовлетворение, а не дискомфорт, отвлекающий от работы.
Аль-Хайтам потянулся к Глазу Бога. Он редко вспоминал о нём, но у Кавеха была раздражающая привычка во время разговора трогать Глаз Бога, висевший у него на бедре, и аль-Хайтам с подступающим к горлу ужасом порой ловил себя на том, что зеркалит его жесты (как это делал Сайно, после общения с Тигнари ещё несколько дней неосознанно теревший пальцы, будто они вымазаны липким соком).
Его не особо успокаивало прикосновение к Глазу Бога, и всё же аль-Хайтам рассеянно принялся вертеть его в пальцах. Нащупал зазубрину на оправе, моргнул. Мелочь, к которой ты привык и отсутствие которой выбивает из колеи.
Это был... не его Глаз Бога.
Он потряс головой. Кажется, с совмещением пора было заканчивать: ему уже начинало мерещиться всякое. Аль-Хайтам с сомнением оглядел Глаз Бога. И вдруг понимание ударило его под дых.
Утром Кавех суетливо торопился, бросал в сумку вещи не глядя. Они полночи провели в горячем споре, оба поздно легли, и Кавех с трудом поднялся с кровати. Значит, из-за спешки он схватил не тот Глаз Бога и даже не заметил. Как похоже на него. Можно было ненароком взять чужую тунику, можно было отпить из чужой кружки (Кавех кривил лицо от его имбирного чая, но продолжал ставить их кружки рядом и промахиваться), но чтобы случайно взять чужой Глаз Бога?..
— Ты невыносим, — сообщил аль-Хайтам ровным голосом пустому кабинету. — Ты умудряешься портить всё в моей жизни.
Интересно, пришлёт ли Кавех ему Глаз Бога письмом, когда тоже заметит подмену? Или выкинет его в пустыне? Может, попытается разбить? Позабавленный этой мыслью, аль-Хайтам усмехнулся. С Кавеха станется. Но пусть только посмеет — его Глаз Бога у аль-Хайтама в плену.
Аль-Хайтам стиснул Глаз Бога в руке и откинулся на спинку стула, заинтересованный появившейся проблемой. Обычно он не любил, когда что-то отвлекало его от работы и повседневных приятных мелочей (в последний раз, чтобы вернуть себе размеренную жизнь, он помог спасти малую властительницу Кусанали и поспособствовал отставке Азара, вот настолько у него было развито желание быть в зоне комфорта со своими бумагами), однако сейчас дело касалось Кавеха. Кавех постоянно отвлекал — и был единственным исключением, которому позволялось вносить в его упорядоченную жизнь хаос.
Аль-Хайтам был заинтересован. И был не против отвлечься.
Пожалуй, стоило провести пару экспериментов, чтобы узнать, есть ли какая-то разница теперь в использовании элемента, как это отразится на его самочувствии, восприятии окружающего мира. Хм, если они с Кавехом поменялись Глазами Бога и не заметили, значит ли это, что любой может случайно взять чужой Глаз?
Занятно.
Оставаться на рабочем месте было невозможно, слишком обжигал интерес. И аль-Хайтам без каких-либо угрызений совести покинул кабинет, махнув на прощание Аланхите — студентке, оставшейся в приёмной.
Ему уже давно пора было отвлечься от дел Академии.
Особенно ясно аль-Хайтам это понял, когда он, двинувшись в сторону склона Гандха, покинул город и остановился посреди тропы, оглушённый умиротворяющими звуками жизни. Изредка перекликались между собой птицы, пружинисто дрожали плесенники за кустами. Никто не колотил в двери, чтобы вломиться и с безумным взглядом заявить, что они срывают сроки сдачи отчётности в этом месяце. Никто не ловил его в секретной части библиотеки, где он пытался спокойно пообедать, с просьбой оценить, правильно ли они оформили приказ и подпишет ли аль-Хайтам его вот прямо сейчас.
Не было слышно людских шагов. А нет, постойте...
— Я простой учёный, — миролюбиво поднял Аль-Хайтам обе руки и развернулся.
Появившиеся из-за потрёпанного старого шатра пустынники оглядели его. Одна отбросила в сторону лютню, вместо неё вытаскивая топор, взгляд другого задержался на многочисленных безделушках, висевших на одежде.
— Может, и простой, но точно при деньгах, — подметил зоркий арбалетчик.
— Выворачивай карманы сам, тогда будем бить вполсилы.
Аль-Хайтам действительно не хотел начинать бой: полдень, без лишних движений жарко под солнцем. А ему ведь ещё возращаться в Академию — вспотевшим и грязным? С другой стороны... Почему бы не провести первый эксперимент?
Аль-Хайтам поправил Глаз Бога Кавеха на своём плече и небрежно, лениво взмахнул мечом — а затем стремительно бросился вперёд, призывая осколок зеркала в толпу. И чудом не споткнулся, бросая кинжал в ближайшего пустынника, когда понял, что...
Дендро ощущалось иначе.
Его стихия была рациональна — если так можно выразиться, — как и он сам. Точные, эффективные удары, направленные строго в цель, всегда поражают врага. Аль-Хайтам не брал больше нужного; как по весам — ни одного лишнего листка, которому бы пришлось раствориться в воздухе, вместо того чтобы попасть во врага.
Сейчас же стихия вилась вокруг него, как восторженный щенок-переросток: толкалась под локоть, вынуждая поднять руку, кружила вокруг лица изумрудными всплесками огоньков, взметая волосы. Плескалась вокруг щедро, полноводной рекой. Неслась вперёд; один из осколков сам появился за спиной штурмовика пустынников и, судя по возгласу и характерному резкому движению, ощутимо по-осиному ужалил ниже поясницы.
И это было так... по-кавеховски — устроить мелкую подлость, поставить подножку, что аль-Хайтам расхохотался, перемещаясь в сторону зелёной вспышкой, чтобы из-за смеха не пропустить удар. Оставшиеся пустынники переглянулись.
— Он из этих, из деревни Аару! — крикнул кто-то, дрогнув голосом. — Сумасшедший, который может двигать стены! Ну его!..
Оставшиеся на ногах пустынники бросились прочь. Аль-Хайтам остановился, жестом развеял меч и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Сладко пахло. (Кавех перед уходом из дома вертится возле зеркала и растирает на шее капельки ароматного масла.) Невидимые листья танцевали вокруг его головы, задевая волосы, путаясь в прядках. Аль-Хайтам удивлённо приподнял уголки губ. Неужели то, что у него был чужой Глаз Бога, так сильно влияло на взаимодействие со стихией?
Невероятно. Невероятно, насколько Кавех был беспечен, чтобы допустить подобное. Случалось ли что-то похожее с другими людьми? Есть ли научные статьи на эту тему или книги?
— Бестолковый, — почти с нежностью сказал он.
Глаз Бога задрожал на плече. Должно быть, от ветра.
— Аль-Хайтам! — раздался вдруг удивлённый высокий возглас.
Он повернул голову. Искал медь, а нашёл золото. Золото волос Путешественницы.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Паймон, подлетая ближе и с опаской глядя на лежащих без сознания пустынников.
— Просто небольшие дела, — ответил аль-Хайтам. — Уже возвращаюсь в город. А вы здесь какими судьбами?
Люмин убрала меч и махнула своим спутникам, подзывая.
— Разбирались с зоной увядания неподалёку. Давай мы проводим тебя, — предложила она, тоже покосившись на тела. — Никогда не знаешь, кого встретишь на пути.
— Если вас это не слишком задержит, — кивнул аль-Хайтам, выражая благодарность, и посмотрел наверх.
Сощурившись, аль-Хайтам увидел инадзумского господина в светлых одеждах, который с преувеличенно добродушной улыбкой скатывался по траве, пока глаза его слуги, замеревшего на вершине, наполнялись смиренным осознанием, что ночь придётся провести, убирая въевшиеся пятна. От подножия склона к Люмин степенно направлялась девушка, похожая на инадзумского господина, но она была осторожна, как первый шаг на только схватившемся льду.
Господин Камисато — невыносимо светлое пятно на буйной зелени вокруг — был мил весь их путь до города. Мил настолько, что аль-Хайтам без труда прочитал угрозу между слов и в дружелюбной улыбке, выученно растянувшей тонкие губы и не добравшейся до глаз. Угроза становилась более явной, стоило аль-Хайтаму приблизиться к госпоже Аяке или Томе.
Видимо, Аято был из тех людей, которые ради своих близких — не обязательно только по крови — поставят на кон всё; пойдут по головам, рискнут собой — без колебаний. Аль-Хайтам запомнил это. Как делал с любой информацией, которая могла пригодиться в будущем.
По скромному мнению аль-Хайтама, Путешественница имела крайне очаровательную способность находить себе спутников из совершенно разных социальных слоёв и из разных уголков Тейвата.
Спустя пару дней, когда аль-Хайтам, занятый делами в Порт-Ормосе, встретил Люмин, она была в компании уже других людей: сдержанного ронина, с еле заметной тихой улыбкой поглядывающего на двух юношей из Ли Юэ, шутливо перепихивающихся локтями. Ещё раз аль-Хайтам случайно увидел Люмин в Сумеру, возле Гильдии искателей приключений, и замер подле доски с объявлениями, с интересом глядя на Тигнари и Сайно, которые тоже присоединились к отряду Путешественницы.
У всех её спутников есть Глаза Бога, понял он, наблюдая издали, как Люмин тянется за наградой к Катерине, а затем делит полученное между остальными.
После того открытия во время боя, что с Глазом Бога Кавеха его стихия ощущается иначе, аль-Хайтам не смог добиться новых прорывов. Может, если бы он мог изучить других...
Ему нужно находиться рядом с Люмин. Человека с Глазом Бога не так-то легко найти, а уж сразу троих — столько спутников обычно было у Люмин — ещё маловероятнее. Значит, ему необходим предлог, чтобы быть рядом с её отрядом.
Ему потребовалось меньше минуты, чтобы придумать сносный план, и аль-Хайтам уверенно вышел из тени и направился к Путешественнице.
— Люмин, — позвал он и жестом поманил в сторону.
Немного замешкался, делая вид, что подбирает слова, а на деле — раздумывая, не вызовет ли его просьба подозрений; всё-таки он был не из тех людей, которые так легко просят помочь.
— Раз так вышло, что мы столкнулись... Могу ли я обратиться к тебе за помощью? Это касается Академии, — аль-Хайтам заложил пальцы за пояс. — Как ты знаешь, сейчас у четырех школ нет мудрецов. Мы нашли подходящих кандидатов, но хотели бы быть уверенными, что не допустим к власти ненужных людей. Поможешь мне проследить за ними?
Он бросил взгляд на Паймон, украдкой состроившую незаинтересованное лицо.
— Не за простое спасибо, разумеется, — добавил он. — Мора, книги опыта — всё, что вам потребуется.
Паймон тут же принялась демонстрировать завидный энтузиазм, да и Люмин стала выглядеть более вовлечённой в просьбу. На самом деле во всех кандидатах аль-Хайтам был уверен, но лишняя проверка не помешает. Тем более, это позволит находиться рядом с Путешественницей и её спутниками.
— Конечно, можешь рассчитывать на нас, — улыбнулась Люмин. — Когда начинаем?..
И в деле, которое требует незаметности, Люмин — с её невероятно оригинальным складом ума — решила задействовать шумного фатуйца, который выглядел как огромная мишень «умоляю заметьте меня чтобы у меня был повод навалять вам». Фатуец — Чайльд Тарталья — восторженно лез к каждому плесеннику, численность которых в Сумеру равнялась количеству деревьев, и дико смеялся, пугая вьючных яков с их нежной ранимой душой.
— О, Люмин, я обожаю тебя! — восклицал он, обращая на неё глаза, которые даже в моменты возбуждения всё равно оставались тусклыми и затягивающими свет, словно Бездна. — Это то, что нужно после перелома!
Рука Люмин сжималась и дёргалась, как если бы она тщетно натягивала видимый лишь ей поводок и тянула на себя. Аль-Хайтам не был уверен, что хочет знать, был ли её жест лишь неосуществимым желанием или она правда когда-то держала фатуйца на поводке, прежде чем выпустить его к людям, чтобы подвергнуть очередному испытанию, от которого у Тартальи появятся новые шрамы, — социализации.
— Люмин, я знаю, ты просила меня помочь тебе с делом аль-Хайтама, но я тут задержался...
Тигнари, последний член их отряда, которого Люмин позвала, памятуя, что тот отменно ориентируется в Сумеру, и которого они ждали на поляне неподалёку от лагеря стражей леса, схватился за лук, едва окинув взглядом высокую фигуру незнакомца, и замер поодаль.
— Он прирученный! Не подстрели его! — закричала Паймон, вскидывая маленькие ладошки.
Аль-Хайтам посмотрел на предвкушающее кровавую битву выражение лица фатуйца. В голове мелькнуло: прирученный, как же.
— Всё в порядке, — кротко заговорила Люмин, приближаясь.
Аль-Хайтам ещё некоторое время понаблюдал за занятной картиной, как Люмин усмиряет своих спутников, и повернул голову к последнему члену отряда — абсолютно невпечатлённой девушке из Инадзумы, нижняя часть лица которой была прикрыта маской с оскалом. Девушка поймала его взгляд.
— Мой босс ведёт себя даже хуже него, — объяснила она свой невозмутимый вид. — Меня этим не удивить.
Единственная причина наличия фатуйца в отряде открылась вскоре после того, как они, несколько часов прослонявшись по лесу Мотийимы следом за мудрецом, метящим на пост руководителя Хараватата, который безобидно собирал грибы руккхашава, и позволяя Тарталье бросаться на плесенников и хиличурлов, зашли в город Сумеру отдохнуть. Паймон подлетела к прилавку, посмотрела на бумажки с ценами и выразительно вздохнула, затем затянула извечную речь, что еле-еле держится в воздухе от усталости.
— Я оплачу! — великодушно махнул Тарталья туго набитым мешочком с морой.
Аль-Хайтам позволил насмешливой улыбке скользнуть по губам, мимолётом вспомнив Кавеха, который жил за его счёт. А Путешественница неплохо придумала.
Они устроились в тихом уголке, где Тигнари мог бы расслабиться, не дёргаясь из-за звуков, и каждый сделал заказ. Тарталья первым смёл всё с тарелки и, оставив им моры расплатиться, направился к ближайшей лавке, высматривая что-то.
— Кажется, он не знает, куда бы ещё потратить деньги, — заметил аль-Хайтам, наблюдая, как Тарталья, сосредоточенно потирая подбородок, выслушивал проникновенную речь торговца, нахваливающего свой уникальный товар.
Куки Синобу, обладательница спокойного лица, прикрытого маской, отвлеклась от питы и мельком глянула в его сторону, с сочувствием дёрнув бровью:
— А, он постоянно скупает дорогие вещи какому-то своему другу. Кажется, его друг бессовестно им пользуется.
— Пользуется, хм.
Беззлобно усмехнувшись, аль-Хайтам щёлкнул Глаз Бога Кавеха на своём плече и быстро отдёрнул руку, которую будто укололо шипом розы — недовольно, сердито; так Кавех — выгибающий спину своенравный кот — бил его по запястью, когда считал, что аль-Хайтам вёл себя недостаточно хорошо, чтобы заслужить прикосновение.
— Можем задержаться на минутку? — попросил Тигнари, торопливо зарисовывая характерные пятна на плодовом теле гриба, пока мудрец, за которым они следили, неспешно удалялся.
— Ита-ак, я правильно заметил: тебе нравятся грибы, — подытожил Тарталья, глазея на Тигнари. И тут же без перехода сказал: — А ты пробовал чай из чаги?
Уши Тигнари едва заметно дёрнулись. Он отвлёкся от записей и пытливо взглянул на Тарталью, впрочем, сохраняя недоверчивое выражение лица.
— Чага?..
— Чага, гриб такой. Растёт на берёзах, лечит от многих болезней.
Аль-Хайтам заметил, как Тигнари, неопределённо хмыкнув и вернувшись к своему занятию, сделал быструю пометку внизу страницы, явно не имеющую отношение к описанию гриба.
Что же, фатуец не так прост, как казалось, и умеет выводить врагов не только грубой силой, подвёл итог аль-Хайтам, наблюдая на следующий день, как Тарталья пытался впихнуть что-то в мешочке Тигнари, а тот неохотно отказывался, поводя носом.
Поначалу Тарталья не вызвал у него особого интереса. Разве что тем, что умудрился легко расположить к себе всех спутников Люмин, при этом оставаясь всё тем же задиристым фатуйцем, не изменив своей сути. Но, увы, больше ничего интересного он не мог предложить. А потом аль-Хайтам заметил под пиджаком Тартальи золотистое мерное свечение. На Тарталью была наложена метка гео. В аль-Хайтаме поднялось предвкушение: что это за метка? Значило ли это, что Фатуи могли обладать двумя Глазами Бога?
Аль-Хайтам стал очень заинтересован. Насколько же тяжело жить в Снежной?..
****
Ему потребовалось четыре дня, чтобы кое-что заметить. Глаз Бога Кавеха, казалось, имел некоторые зачатки сознания (прямо как его обладатель), реагировал на речь и мог самостоятельно двигаться — покачиваться, рывками немного перемещаться. Даже Глаз Бога Кавеха оказался щедрее на эмоции, чем аль-Хайтам, ведомый рассудком, и вскоре он приловчился различать их. На самом деле это очень легко, когда знаешь Кавеха. Его собственный Глаз Бога никогда не напоминал о себе. Он был простым артефактом. Даже в битвах Аль-Хайтам редко вспоминал о нём, черпая дендро стихию ладонями и направляя её в оружие или врагов. Лишь вечером, кладя возле кровати — рутинный жест, привычный, как повесить кейп, вернувшись с улицы домой, — на пару мгновений прикасался к нему, да и то не всегда это отображалось в уставшем разуме, как ускользают из головы фрагменты знакомой дороги, которой ты идёшь сотый раз, погрузившись в мысли. Не замечать же Глаз Бога Кавеха невозможно. На фразы аль-Хайтама, привычно обращённые в никуда, к невидимому собеседнику, который предпочёл ему пустыню, он что-то бормотал шелестом травы, шорохом стеблей, касающихся друг друга, когда ветер ласковой рукой клонит их в одну сторону. Стучал шипами оправы о поверхность стола, цеплялся ими за одежду, вынуждая обратить внимание. И вот так аль-Хайтам начал... общаться с Глазом Бога. Это было забавно и напоминало их безобидные стычки с Кавехом. — Знаешь, я думаю, мне нужно дать тебе какую-нибудь кличку. Глаз Бога зазвенел. Аль-Хайтам с удовольствием сощурился, откладывая в сторону капсулу знаний, содержание которой натолкнуло его на эту мысль. — Да, именно кличку, как бездомному псу. Какую-нибудь короткую и банальную, не хочу тратить своё ценное время на такой пустяк для тебя. Вопреки своим словам, аль-Хайтам затих надолго. Он складывал в уме что-нибудь насмешливое и метко-едкое, чтобы задеть, чтобы каждый раз, обращаясь, портить настроение, чтобы выводить настолько, что все мысли будут лишь о нём. Прикрыл глаза, представил перед собой Кавеха в его самом отвратительном настроении: губы сжаты, волосы топорщатся, как грива разъярённого льва, а глаза тёмные, пролитое вино гнева. Аль-Хайтам прислушался к себе. Когда он видел такого Кавеха, то на язык просилось... что-то такое острое, ядовитое; подлить масла, чтобы Кавех взъерошенным котом шипел, кусался и бил лапой — не уступающей в силе руке аль-Хайтама. Что-то вроде... — Кави? Глаз Бога тонко запел, отзываясь на имя — успокаивающее и мягкое. Аль-Хайтам коснулся виска. Кажется, он устал, вот и получилось что-то не то. — Значит, Кави. Видишь, я даже не особо старался, придумывая это. Глаз Бога мягко замерцал — тёплые глинтвейновые отблески во взгляде Кавеха, — и аль-Хайтам, осознав, что со стороны звучит совершенно по-детски, замолк. Глаз Бога Кавеха на его плече чувствовался... удивительно на своём месте. Он раздражал — но немного, освежающе, как Кавех в малых дозах. И яд может быть лекарством.****
Загадка гео метки на коже Тартальи не давала ему покоя, однако аль-Хайтам недолго ломал голову над ней. Как оказалось, Глаза Бога здесь были ни при чём. Они — Люмин, её спутники и аль-Хайтам — проводили второго мудреца из даршана Спантамада до деревни Вимара, убедившись, что он пришел навестить свою пожилую мать, которой принес лекарство от боли в руке, и собирались уже расходиться, но неподалёку от деревни обнаружился страж земли, массивный механический дракон без крыльев, удерживаемый таинственными путами — дрожащими лучами зелёного света. Люмин в голову взбрело высвободить его и одолеть. Тигнари занял место на камне, прицеливаясь оттуда, Синобу накладывала на Люмин кольцо из травы наку, а Тарталья с диким хохотом кинулся стражу под ноги. — Пока вы возитесь, я разберусь сам! — крикнул он под восклицания Тигнари, ругающего всех Фатуи. Аль-Хайтам бросился ему на помощь, лишь потому увидел всё. Когда Тарталья, подобравшись опасно близко к стражу руин, призвал клинки из воды, он замахнулся, чтобы всадить их в стража, но вдруг изменился в лице, неловко дёрнул левым плечом — и удар клинка ушёл в никуда. Зато хвост стража летел ровно в Тарталью. Аль-Хайтам переместился вспышкой вперёд, метнул дендро кинжал, понимая, что не успевает. Раздался ужасающе громкий звук: механический хвост врезался в Тарталью. Где-то позади чертыхнулась Синобу и разрядами захрустело новое травяное кольцо, которое точно понадобится для... Аль-Хайтам замер с поднятой рукой, возле которой подрагивало световое зеркало. Вокруг Тартальи, которого почему-то не снесло мощным ударом, вспыхнул и соткался смутно знакомый щит, а свет от метки просочился даже через ткань пиджака. Тарталья издал расстроенный звук, словно был не рад, что следующий смертельный удар снова оказался заблокирован щитом, и, решительно нахмурившись, с одного удара покончил со стражем. Щит ещё некоторое время повисел вокруг него, только потом, когда ни одного удара больше не поступило, разбился на осколки и бесследно исчез вместе с сиянием, окутавшим тело дракона. Сияние метки тоже утихло. Но не вопросы, коловшие кончик языка аль-Хайтама. Подбежавшая Куки Синобу натренированным жестом отвесила Тарталье подзатыльник и, отчитывая его, принялась обвешивать целительными кольцами. Беспокойно дёргавший хвостом Тигнари замер рядом, взглядом выискивая возможные раны. — Как странно, — медленно начал аль-Хайтам и затих. — Что именно? — повернула к нему голову Люмин, собиравшая оставшиеся от стража сосуды хаоса. — Среди нас нет никого с гео элементом, но почему-то во время боя я только что видел реакции кристаллизации. Он слукавил: кристаллизации не было, разумеется, а на возможные протесты аль-Хайтам был готов предоставить более весомое доказательство, — но Тарталья поступил неожиданно. Он насупился. — Я недавно сломал руку и ещё не до конца восстановился, — это объяснило момент, когда он замешкался, — так что Чжун Ли сказал, что отпустит меня с Люмин только в том случае, если на мне будет его щит. А если я выполню это условие, он всё-таки сразится со мной. — Чжун Ли? — искренне изумился аль-Хайтам, где-то с момента упоминания знакомого имени забыв, для чего затеял разговор. — Не тот ли, который работает консультантом в похоронном бюро? Спокойный и уравновешенный Чжун Ли, которого он знал и которого очень уважал, с которым чувствовал некоторое единение, — и чтобы так открыто оставлял свою метку на ком-то?.. Причем на особенном месте, с умыслом. Любой, кто решил бы задержаться взглядом на открытом участке живота Тартальи, заинтересованный его персоной в не самом невинном смысле, непременно наткнулся бы на знак гео, указывающий, что тут ловить нечего. О... — Ты знаешь его? — Тарталья оживился, однако сразу задумчиво нахмурился. — Чжун Ли и правда знаком со многими людьми... — В следующий раз я тебя познакомлю с горьким отваром из васанти, если ты продолжишь так безрассудно бросаться на врагов, как гидро плесенник, — заворчал Тигнари. — Ты как будто бы прочитал руководство «Как выжить в Сумеру» и решил каждый пункт делать наоборот. Неизвестно, как сам Тарталья относился к Чжун Ли (пожалуй, хорошо, раз из каждого места тащил ему сувениры и диковинки), но знакомство с ним подняло аль-Хайтама на несколько пунктов в глазах Тартальи, и он начал болтать расслабленней, позволяя срываться с языка тому, что обычно придержал бы при себе.****
Его вырвало из сна ощущение глухой пустоты. Горький отзвук потери, холод под рёбрами, тронувший изморозью. Аль-Хайтам потянулся к Кави. Того на месте не оказалось. Вспыхнуло тревогой громче, ярче, и аль-Хайтам слетел с кровати, лихорадочно оглядываясь, мысленно прощупывая элементальную силу, чтобы убедиться, что она не пропала — и что Кави где-то рядом. Глаз Бога лежал на подоконнике у открытого настежь окна, омываемый холодными солнечными лучами. — Как ты туда попал? — пробормотал аль-Хайтам, касаясь груди. Сердце частило и гулко стучало. Он попытался взять Кави в ладонь, но тот неожиданно оказался тяжёлым, как большой обломок белого железа, и аль-Хайтам клюнул носом воздух. Даже грубая сила не помогла сдвинуть его с места, аль-Хайтам только безуспешно напрягал мышцы. Кажется, Глаз Бога не хотел, чтобы он возвращался в тёплую и мягкую кровать, вынуждая его стоять на холодном полу. Знакомая кавеховская вредность. Аль-Хайтам зябко повёл плечами, затем потянулся, чтобы закрыть окно. И посреди жеста замер. Кавех вот так мог замереть у открытого окна ранним утром: с лицом, смягчённым отблестками нежного рассвета. Аль-Хайтам сдержанно ругался, просил закрыть окно, чтобы не сквозило, — а Кавех с улыбкой, забывшейся на губах, щурил глаза на солнце через летний дождь. (Романтик, беззлобно ворчала Фарузан аль-Хайтаму, пока они оба с разными оттенками нежности смотрели на Кавеха, увлечённого работой.) Бывало, на Кавеха накатывало великодушное вдохновение и он пытался научить его видеть красоту. Минут пять искренне пытался, а потом сыпал упрёками, сам себя раззадоривая. Хватал за подбородок, поворачивал голову, заставлял смотреть. Аль-Хайтам — способный уклониться от стрелы, летящей из засады — не вырывался. — Неужели у тебя не шевелится ничего внутри при виде заката, бесчувственная ты инструкция по делопроизводству? — ругался Кавех. — Шевелится, — покладисто соглашался аль-Хайтам. — Ужин, который ты приготовил. Не самый удачный выбор блюда на ночь, к слову. Кавех хватался за свои волосы, безжалостно сминая укладку, на которую утром тратил много времени, и в бессилии стонал. Аль-Хайтам, вместо того чтобы уйти к себе в кабинет и покончить с их бессмысленной ссорой, всегда оставался, продолжая выводить Кавеха из себя и смотреть на него, раскрасневшегося, оттягивающего с шеи медовые пряди, липнущие к разгорячённой загорелой коже. — И ты тоже пытаешься привить мне чувство прекрасного? — спросил аль-Хайтам у Кави, усмехнувшись. Он немного постоял, затем привалился плечом к раме окна и устремил взгляд на далёкий лепесток солнца. Привычно заметались мысли, но он усилием подавил их и продолжил смотреть на рассвет, льющийся к нему в сердце через прорехи в броне рациональности.****
Аль-Хайтам не становится частью отряда Люмин, он просто сопровождает их. С ними — но в отдалении, за невидимым стеклом, из-за которого, пряча взгляд за ресницами, цепко изучает. Как при взрыве стихии глаза Кадзухи переливаются бирюзовой рябью морской воды, с которой играет ласковый тихий ветер; как Син Цю, изящным росчерком прорезая линию горизонта, твёрдо опускается на ноги с призванными дождевыми мечами вокруг, а его Глаз Бога начинает сиять ярче, будто набираясь не только энергии, но и перенимая жажду справедливости. Один раз Люмин попыталась это исправить. Предложила вдруг: — Ты мог бы путешествовать со мной, если хочешь. В далёкие регионы, в неизведанные земли. Она протянула переливающийся камень — драгоценный минерал, внутри которого сплеталось эхо сотни голосов: они смеялись, дружелюбно рассказывали о чём-то, обещали защиту и помощь. Аль-Хайтам осторожно взял его и оглядел. Нет, для этого он не был ещё готов, загадка с Глазами Бога не решена. — Пожалуй, я пока откажусь, — аль-Хайтам вручил камень малышке Ци Ци, проходившей мимо и выглядывающей под ногами травы для Бай Чжу; знакомых растений в чужом краю она никак не могла найти и из-за этого была расстроена. — Сперва мне нужно разобраться с делами. Потом — подумаю. — Это... мне? — прошелестела Ци Ци и подняла мутные глаза. — Спасибо. Люмин тяжело вздохнула. После этого в какой-то момент фокус внимания аль-Хайтама сместился со спутников Люмин на неё саму. Он недолго наблюдал за её боями, прежде чем признать: Люмин вызывала любопыство. Ей не нужен Глаз Бога, и всё же она движением руки закручивает вихри, за её ногой, чертящей по земле линии, покорно следуют молнии, по выкрику из земли вырастают колонны. Она могла менять стихии. День назад, когда они расставались, её окутывал умиротворяющий воздушный цвет анемо, сегодня — зелень дендро. Была ли она в этом особенной? Или всё-таки при каких-то обстоятельствах... По загривку шипасто скользнуло бесплотным прикосновением, отвлекая и возвращая в реальность. Аль-Хайтам, сделав вид, что поправляет на плече кейп, скосил глаза в сторону. Новый спутник Люмин — из Ли Юэ, невысокий, по самую макушку полный ворчливости и подозрений по отношению ко всем остальным и держащийся бирюком — прожигал его недобрым взглядом. Виски стиснуло тёмной болью, въедливой, маячащей по краям глаз мрачными тенями. — Маленький бро Сяо! — в восторге закричал Итто, привлекая внимание — ах, точно, вот как его зовут — Сяо. — Смотри, здесь продают такую же маску, как у тебя! Всего за двести тысяч моры, надо же! Острая головная боль перестала впиваться терновым венцом, и аль-Хайтам потёр висок. Что же, всё равно Люмин не была главной целью его исследований. К счастью. Зато сам аль-Хайтам, весь оставшийся день старательно не смотревший на Люмин, стал чужой целью наблюдений. Стоило вечером после очередной слежки, которая не принесла улик, аль-Хайтаму уйти, Кадзуха поймал упавший с дерева лист и бережно провёл по жилке, как по линии жизни на чьей-то ладони. — Вокруг него почти нет ветра, — заговорил он тихо, прислушиваясь к чему-то и стараясь голосом не перебить. — Но его Глаз Бога — словно глаз бури. Шумный и полный сил. Пахнет по-другому. Странник, час назад сменивший Итто, бросил нечитаемый взгляд — застарелое, покрытое пылью веков — на его яркую осеннюю прядку в волосах и дёрнул краем рта. — Держись рядом со мной, — угрюмо сказал он в ответ, — раз уж ты настолько слаб, что боишься даже учёного, которому в противники годятся лишь бумажки. Кадзуха проводил аль-Хайтама задумчивым взглядом, затем повернул голову и, потянувшись за спину, рассеянно тронул пустоту под своим — сердцем — Глазом Бога.****
Аль-Хайтам узнаёт новое о Глазе Бога Кавеха, но это работает в обе стороны: Кави — такой же любопытный и любящий совать свой нос куда не следует, как его обладатель — вскоре смекает, что, хоть на словах аль-Хайтам равнодушен, он всё же очень осторожен и бережен с ним. Ведь в руках у аль-Хайтама не просто чужое стремление — в его ладонях главное желание Кавеха. И, конечно же, Кави начинает этим бессовестно пользоваться в своих целях. В основном чтобы выводить аль-Хайтама, иначе он не мог объяснить, почему Глаз Бога постоянно отвлекал его от работы. Когда Кавех уезжает, аль-Хайтам возвращается домой не столь охотно, как об этом, поддразнивая, обычно рассказывает соседу. Хватало пары вечеров в тишине, чтобы она начала казаться давящей и оглушающе плотной, некомфортной. Так что аль-Хайтам не видит особых причин возвращаться домой в такие бескавеховские дни. Да, можно выспаться без шумного соседа, но с таким же успехом можно растянуться на диване в кабинете и переночевать прямо в Академии. Глаз Бога оживлял домашнюю обстановку достаточно, чтобы аль-Хайтам возвращался домой чаще обычного, забирая часть работы с собой. Со временем, обнаглев, Кави принялся загадочным образом телепортироваться на места, в которые никак не мог бы сам попасть. Пару раз аль-Хайтам находил его на кухне, возле наполненной кружки с водой. — Ты даже попытался утопиться, чтобы показать мне, насколько моё общество ужасно? — фыркнул аль-Хайтам однажды. Вид кружки всякий раз помогал понять, что уже долгое время в пересушенном горле неприятно когтило, и аль-Хайтам, чтобы вода не пропадала зря — и чтобы эта глупая безделушка действительно не утонула, — отпивал из кружки, продолжая делать пометки в записной книжке и стараясь не обращать внимания на самодовольно сиявший Глаз Бога. Не всегда новое про Глаза Бога аль-Хайтам узнавал намеренно. — Какое красивое место! — восхищённо выдохнул Син Цю, осматриваясь. Аль-Хайтам с весёлой улыбкой поглядывал на него. Син Цю, которого Люмин пригласила в отряд, был так очевидно взволнован незнакомым окружением, путешествием и тем, что они — в целях справделивости — пытались уличить коварных мудрецов в их тайных заговорах. Его друг Чун Юнь был более сдержан, но его кошачьи глаза то и дело широко раскрывались в изумлении. Аль-Хайтам перевёл взгляд с них — юных, открытых, верных и освежающе искренних в своих чувствах — на здание впереди. Забывшаяся тонкая улыбка на губах стала мягче. Порой аль-Хайтам, проводя столько времени с Кавехом, который показывал другие свои стороны — вредничающий, провоцирующий, — забывал, насколько тот был способным и умным. Пусть аль-Хайтам никогда при Кавехе не говорил этого, он гордился его заслугами. — Этот дворец называется Алькасар-сарай. Его спроектировал Кавех, мой сосед. Кавех мог бы стать мудрецом, если захотел. Прозвучало так, будто бы аль-Хайтам попрекал его в недостатке амбиций, но никого из присутствующих это не обмануло: гораздо больше смысла скрывалось не в самих словах, а в тоне, с которым они были произнесены. Син Цю пристально посмотрел на аль-Хайтама и округлил рот, осознав что-то. Кави на плече завибрировал от удовольствия, купаясь в похвале, и притиснулся ближе, умильно ещё выпрашивая ласки. — Как интересно, — увлечённо сказал Син Цю, доставая книжицу и на ходу делая в ней пометки. — Это достойно восхищения. Ваш сосед, несомненно, очень талантлив. Поразительное строение. Чун Юнь наклонился к его уху и что-то прошептал. Тоже похвалу или просто приятные слова: Син Цю вынырнул из глубокой задумчивости, озорно заулыбался, сверкая сощуренными глазами, в которых зажглись искорки удовольствия. Их Глаза Бога качнулись, столкнулись друг с другом и переплелись шнурками-украшениями, спутавшись. Чун Юнь споткнулся и оказался совсем близко возле Син Цю; выпалил: — А Син Цю овладел Истиной боя всего за четыре года. — А Чжун Ли знает про всё на свете! — влез Тарталья, до этого не вслушивавшийся в их разговор и пытавшийся подложить в бездонный рюкзак Люмин две коробки, перехваченные подарочной лентой. На три вопросительных взгляда он пожал плечами: — Я думал, мы хвастаемся своими друзьями? — О, а мы хвастаемся? — расплылся в лукавой улыбке Син Цю. — Тогда постойте, мне тоже нужно выбрать что-то из длинного списка достоинств моего дорогого друга. Чун Юнь вспыхнул румянцем, снова споткнулся. Син Цю ласково придержал его за плечо. — Л-лучше расскажи про школу боевых искусств Гухуа, — подтолкнул Чун Юнь локтем друга. — Среди моих заслуг не найдётся чего-то настолько выдающегося. — Боевых искусств? — хищно заинтересовался Тарталья. — Да, я... — Син Цю прокашлялся. — Когда я присоединился к школе Гухуа, она была в упадке, сами учителя едва ли понимали техники, которые они объясняют. Они считали оружие продолжением тела воина. В то время я изучил множество книг про Глаза Бога и пришёл к выводу, который позволил мне сделать поразительное открытие. На самом деле в основе боя с мечом — это искусство называется Путь лезвия дождя — лежит использование Глаза Бога. Глаз Бога — это продолжение тела воина, а оружие — продолжение Глаза Бога. — Продолжение тела?.. — повторил аль-Хайтам, замедлившись. Одна фраза вынудила его пересмотреть свои взгляды. Теперь, когда аль-Хайтам уделял больше внимания Глазам Бога и знал, куда нужно смотреть (не только на лицо или язык тела), у него стало лучше получаться считывать отношения между людьми. И это... впечатляло. За один день аль-Хайтам сделал множество открытий — которые, увы, не относились к его проблеме, зато давали полезные знания об отношениях окружающих. Другие привыкли к Глазам Бога настолько, что не замечали, как они начинали ярче гореть, стоило кому-то определённому оказаться рядом. Аль-Хайтаму достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что на самом деле в чужой душе. Рядом с другом Глаз Бога светится спокойно, мерно. Рядом с тем, кто нравится сильнее, — ярче и теплее, как при взрыве стихии окутанный зыбкой дымкой элемента. Аль-Хайтам сидел у стены небольшого домишки в деревне Аару и, пряча снисходительную улыбку за книгой, поглядывал на Сайно и Тигнари. Они были близкими друзьями — даже больше, чем друзьями, но сами не понимали этого. Их глаза бога буквально тянулись друг к другу, когда они стояли вот так близко, словно их плечи были выпачканы древесным соком, из-за которого слиплись. Генерал махаматра и лесной страж, оба с чутьём и острым зрением, как же. Жаль, рядом нет Кавеха, чтобы они могли вместе посмеяться над ними. — Аль-Хайтам так не выносит Кавеха, что только о нём и говорит, — фыркнул Тигнари, когда аль-Хайтам, до этого взлезший в их разговор, только чтобы припомнить своего соседа, отошёл к Люмин, которая захотела поделиться с ним своими наблюдениями касательно мудреца. Сайно, глубокомысленно хмурившийся несколько минут тишины, прокашлялся и медленно произнёс: — Два невыносимых человека стали жить в одном доме и не могут вынести друг друга из него. Тигнари схватился за уши и попытался натянуть их на лицо, чтобы скрыть дрогнувшие губы. — Ты улыбнулся! — обличающе указал на него Сайно, как если бы вместо Тигнари там был провинившийся мудрец, которого выслеживали уже месяцы. — Просто Кавех настолько смешнее тебя, что одно его упоминание вызывает улыбку, — запротестовал Тигнари. Рядом возник аль-Хайтам. Сощурился: — Что вы тут о нём говорили? Тигнари с мучительным стоном отвернулся. Некоторые детали, касающиеся отношений, он всё-таки замечал, но они не очень ему нравились.****
Покончив с приказами и письмами — все документы были не один раз и не два проверены перед подписанием, но он всё равно заново перечитывал их на случай, если вдруг кто-то решил пропихнуть несогласованный документ, — аль-Хайтам потянулся и широко улыбнулся. Заявки на финансирование. — Так-так-так, что тут у нас? — скучающе произнёс он. — Кшахревар. Раздалось мелкое постукивание: Глаз Бога задрожал. Аль-Хайтам представил, как Кавех в предвкушении насторожился, притих, пытаясь стать незаметнее, — это он-то, высоченный и бросающийся в глаза, — и усмехнулся себе под нос. — Отклонить, — почти нараспев произнёс он и отложил заявку. Стук усилился: Кавех повысил голос, принялся обвинять Аль-Хайтама в душевной скупости. — Кто же ещё хочет получить деньги Академии?.. — сам себя спросил Аль-Хайтам. — Может, выделить Амурте? Вот кто точно приносит Академии пользу. Или наконец-то дать профессору Фарузан то, чего она так долго добивалась? Глаз Бога затрещал, окутанный жалящей дендро стихией, как если бы она слилась с электро: Кавех возмущённо задохнулся, заломил руки. Когда аль-Хайтам вдоволь насладился чужой обидой, он протянул руку, но Глаз Бога качнулся к краю стола, увернувшись от прикосновения. Перед глазами встала напряжённая спина Кавеха: лопатки сведены, линия плеч закаменела. Аль-Хайтам предпочитал смотреть Кавеху в лицо. Спина всегда означала, что сейчас дверь хлопнет и он уйдёт, аль-Хайтам останется один со своим несносным языком. — Да взгляни же, одобрил я вашу заявку, — мягче сказал он. С сомнением Глаз Бога дался в руки и требовательно уколол ладонь, чтобы его положили на документы. — Если ты сейчас начнёшь требовать, чтобы я ещё вдобавок к этому сказал, что ваш даршан лучше... В дверь робко постучали. Аль-Хайтам осёкся и накрыл ладонью Кави. — Вы со мной говорили?.. — уточнила бледная Аланхита, студентка из приёмной, просовывая голову в образовавшуюся щель. Кажется, она слышала больше, чем следовало бы, но вместо того, чтобы продолжить подслушивать и использовать полученную информацию, сделала вид, будто бы подумала, что обращаются к ней, и помогла аль-Хайтаму выйти из неловкой ситуации, тактично указав на его промах. Аль-Хайтам улыбнулся. Он ценил таких людей. — Разумеется, с тобой. Хотел дать тебе одно важное задание. Думаю, тебе уже давно пора перестать носить почту, а заняться стоящим делом. Когда он закончил со студенткой, и та, оживлённая (и, кажется, успевшая забыть, с чего всё началось), ушла исполнять новое поручение, лежавший на бумагах Кави заметно потускнел, намеренно показывая, что скучает, выслушивая их непонятные разговоры. Аль-Хайтам ткнул в него пальцем. — Что опять? — терпеливо спросил он. Кави противно шкорябнул острой частью оправы стол, оттолкнул от себя папку с документами. Надулся извечным: что такого интересного в этом? скука. Аль-Хайтам сжал пальцами переносицу. — Тебе нравится создавать красоту, — начал он терпеливо, искренне стараясь. — Мне — собирать и упорядочивать знания. Да, мне нравится копаться в бумажках. Это увлекательно. Ты ведь занимаешься чертежами, ты должен понимать. Из чертежей появляются здания. Из бумаг — внутреннее строение Академии. На чертежах ты оцениваешь, как должно быть всё построено, чтобы потолки не рухнули, а пол не провалился. Я на бумагах тоже оцениваю, как сделать так, чтобы Академия не схлопнулась раньше времени. Это... Кави странно затих. Аль-Хайтам поджал губы, заподозрив, что тот на время его объяснений решил стать тем, кем ему полагалось бы быть — бездушным артефактом, не понимающим речь. И тут же округлил их в удивлении. Глаз Бога ткнулся ему в ладонь, как присмиревший пёс, впечатлённый тем, что его хозяин из ниоткуда вытащил угощение, и послал тёплую волну по руке, погладив ею. — Неужели если бы я просто тебе объяснил, что мне нравится в моей работе, то ты бы всё это время не доставал меня пустыми упрёками? — ровным голосом уточнил аль-Хайтам. И тихо рассмеялся, глядя на Глаз Бога, возмущённо закрутившийся вокруг своей оси. Было легко представить, что это Кавех присел на край стола и ёрничает, незаметно придвигаясь к нему всё ближе и ближе, пока не окажется рядом — достаточно будет протянуть руку, чтобы поправить золотистые волосы.****
В один момент аль-Хайтам решил проверить, мог ли он случайно взять не Глаз Бога Кавеха, а, допустим, Тигнари? Случилось ли всё это потому, что между ним и Кавехом было что-то особенное, что даже выразилось вот этой необычной ситуацией? Аль-Хайтам навис над Тигнари, который возился с механическим крабом. Найти Тигнари в Пардис Дхяй было гораздо легче, чем в лесу Авидья, спасибо Сайно за наводку. — Дай мне свой Глаз Бога. Тигнари, как истинный учёный, для которого знания были важнее — почти — всего, молча отдал ему Глаз Бога и уставился снизу вверх. Длинные тёмные уши замерли, хвост напряжённо застыл — он готовился цепко ловить результаты неизвестного ему опыта. Аль-Хайтам прислушался к себе. Не поддавалось, противилось. Инородное, чужое в руках. В ладонь толкалось, стараясь отодвинуть её, убрать, заставить исчезнуть. Он попытался призвать осколок светового зеркала — и всё вокруг возмутилось. Дендро стихия шумной волной разбилась о него, бессильно натолкнувшись на невидимую стену. Аль-Хайтам смутно чувствовал её. Внутри отзывалось на привычную стихию, ему будто закрыли глаза повязкой — он знал, что вокруг есть окружающий мир, но не мог видеть его. Любопытно. — Спасибо. Аль-Хайтам отдал чужой Глаз Бога. Ничего не объясняя, развернулся и направился прочь. Глаз Бога Кавеха, вернувшийся в ладонь, ощущался насмешливой улыбкой на чужих губах, которую легко можно было проследить пальцем, проведя по оправе. Я лучше, говорил он, я подхожу тебе. Только я могу терпеть тебя. Коллеи робко заглянула в проём с улицы, огляделась и почесала в затылке, разлохматив волосы — густую зелень молодняка. — Кто-то заходил? Я слышала голоса. — Кажется, должность великого мудреца открыла для аль-Хайтама знание, которое его разум не смог вынести, — изрёк Тигнари, подводя итог странного эксперимента. Аль-Хайтаму он доверял, зная, что тот ничего бы с его Глазом Бога не сделал, но этот поступок озадачивал. Он дёрнул ухом: — Мне кажется, или аль-Хайтам внезапно заинтересовался темой Глаз Бога? Ты не заметила ничего? Коллеи сосредоточенно постучала пальцем по подбородку, прилежно перебирая в памяти все последние их встречи, затем пожала плечами. Сказала, хмурясь обеспокоенно: — Надеюсь, ничего не случится. Потому что когда аль-Хайтам чем-то интересуется, то становится похож на генерала махаматру, преследующего учёного. Его невозможно сбить с пути или отвлечь. По губам Тигнари скользнула озорная улыбка, нарушая образ строгого учителя. — Сайно бы удавился, услышав, что ты сравнила его с аль-Хайтамом. И Тигнари, довольно прижмурив глаз, взял из клешни Каракаты кружку, чтобы отхлебнуть густой тёмный чай, в котором плавали кусочки грибов. Теперь аль-Хайтам с полной уверенностью мог сделать вывод: нельзя воспользоваться Глазом Бога человека, с которым тебя не связывают достаточно крепкие узы. Хм, интересно, а если бы у Кавеха была не дендро стихия, а другая?.. Аль-Хайтам задумчиво сделал пометку в записях. Могут ли люди с разными стихиями — но очень близкие — пользоваться Глазом Бога друг друга? — Как любопытно.****
Помимо удивительного открытия, что Чжун Ли, кажется, связал свою жизнь с бешеным фатуйцем, который по утрам предпочитал вместо варёного яйца почистить чужое лицо, от Тартальи, у которого на почве общего знакомого развязался язык, аль-Хайтам узнал чуть больше о Глазах Порчи. Глаз Порчи — это бездушный артефакт. Его создают люди, в нём нет... чувств. Глаз Порчи не привязан к человеку, поэтому им может пользоваться любой; одним и тем же могут пользоваться разные люди. — Опасная подделка, — пробормотал аль-Хайтам, откидываясь на спинку стула. Они сидели в таверне. Странная закономерность: когда к отряду присоединялся Тарталья, они чаще обедали в городе, а не собирались вокруг костра на свежем воздухе. Какое невероятное совпадение. Взгляд Люмин, которая тоже слушала рассказ Тартальи, чуть потускнел. — В Инадзуме я была свидетельницей, как от Глаза Порчи... Она сгорбилась. Паймон подлетела к ней ближе, обняла руками со спины, сколько смогла, и прижалась щекой. Аль-Хайтам открыл было рот, но Кави, качнувшись на подвеске, острой частью оправы задел его плечо, и аль-Хайтам послушно закрыл рот. Да не собирался он спрашивать, не настолько сухарь. Люмин извинилась и отошла заказать ещё десерт. — Ты уделяешь много внимания Глазам Бога, — заметил Кадзуха, бесшумно заняв стул рядом. — Ты напомнил мне, как я сам был одержим загадкой одного Глаза Бога. Аль-Хайтам повернулся к нему всем корпусом. Мельком заметил, как Странник, лениво державший в руках пиалу с чаем, подобрался и с плохо скрываемым интересом повернул голову к ним, продолжая при этом делать вид, что смотрит в другую сторону. — И чем это закончилось? — осторожно спросил аль-Хайтам. Кадзуха принялся крутить меж пальцев лист. — Раньше я думал, что Глаз Бога — это просто артефакт. Мне хотелось узнать, может ли другой человек использовать потухший Глаз Бога. Каким должен быть человек, который бы заставил его засиять?.. Когда Кадзуха продолжил, его голос был тих. — У меня на руках был потухший Глаз Бога, который когда-то принадлежал моему другу. Я безуспешно искал человека, способного вдохнуть в него сияние элемента. Искал и искал. А потом этот Глаз Бога в мгновение опасности засиял сам, чтобы помочь мне, и я отразил удар архонта. У моего друга была электро стихия, и несколько мгновений я обладал двумя стихиями, что спасло мне жизнь. Кадзуха прикрыл глаза. — Теперь я считаю, что в Глазе Бога есть... Отпечаток, эхо его обладателя. Частичка души, если позволишь мне так сказать. На плечо надавило твёрдым: Кави теснее прижался к его руке, напуганный. Аль-Хайтам украдкой мазнул по нему пальцами и прямо посмотрел на Кадзуху, мимолётом поймав взгляд Странника за его спиной. — Спасибо, что рассказал мне. Это не то, чем обычно охотно делятся с малознакомыми людьми. — Надеюсь, в твоей научной работе не будет имён, — с понимающей улыбкой, ясными звёздами отразившейся в зрачках, произнёс Кадзуха, очнувшись от воспоминаний. — Или измени моё, прошу. — Нет, — аль-Хайтам покачал головой, хмурясь от попыток уложить всё в голове. — Нет, это было... лишь для меня. Он вернулся к тарелке, немного потерянный. Значит, очень близкие люди могли пользоваться Глазом Бога не своей стихии. Но как так получалось?.. Значило ли это, что по своей природе люди не предрасположены только к определённой стихии? Почему так выходило?.. ...засиял, чтобы помочь мне.****
Вскоре, даже с чужим Глазом Бога, аль-Хайтам начал... не скучать по Кавеху, нет. С ним начала происходить та неприятная штука. Когда Кавех уезжал надолго — это мои проекты, тебе не понять, отмахивался он на цепкие вопросы, нужны же деньги, чтобы я мог перестать злоупотреблять твоим восхитительно радушным гостеприимством и съехать от тебя, — со временем аль-Хайтам начинал чувствовать, что вязнет в оцепенении. Его затягивало в трясину неподвижности, в отстранённую бесчувственность. Он настолько приближался к олицетворению слова рациональность, что даже учёным становилось не по себе рядом с ним, а матры задерживались возле него дольше необходимого, не сводя оценивающих взглядов. Сайно при виде него хмурился сильнее обычного и не шутил. Может, однажды он лишится чувств, сердца. В нём останется только разум, бесстрастный и непоколебимый. Но пока... Пока Кавех спустя недели трясинной тишины врывался в их комнату, и волны шли по болотной воде, аль-Хайтам оживал. Кавех радостно бросался критиковать изменения, которые произошли с домом, и сцеплялся языками с аль-Хайтамом — вдохновлённо, самозабвенно, до блеска в рубиновых глазах, которые набирались цвета и яркости. Внутри у аль-Хайтама набухали почки эмоций, просыпалась весна чувств. Они были как сообщающиеся сосуды: стоило оказаться рядом, соединиться взглядом, оба приходили в гармонию. Кавех успокаивался, в нём становилось меньше нездоровой возбуждённости, а аль-Хайтам оживал, переставал походить на механическую куклу. Рациональная часть понимала, что рядом с Кавехом он становится эмоциональнее и отзывчивее. И его рациональность — вечно всё взвешивающая, анализирующая, — она не противилась их сожительству. — Конец квартала, у меня нет времени возиться с тобой, — вздохнул аль-Хайтам — но не с усталостью, возникающей после длинного рабочего дня, а с другой, которая не проходит даже наутро, въедаясь эрозией в кости. В этот раз он не поддразнивал Кави и был честен: совмещать две должности нелегко, особенно когда другие люди всё делали в последние дни, из-за чего сдача отчётности затягивалась и ему приходилось задерживаться до глубокой ночи. Вокруг горла сжималось тугой петлёй. Он не мог вдохнуть полной грудью, и сердце начинало замедляться, стучать медленнее. Глаз Бога лежал на краю рабочего стола, и что-то в нём напоминало истеричный на грани прищур Кавеха. Ещё чуть-чуть и я сброшусь, угрожал он своим видом, мелко дребежа от негодования. Я разобьюсь, а будешь виноват ты! Ты и твоя чёрствость! — Сделай сальто, если решишь падать, — хмыкнул аль-Хайтам и отвернулся. Чтобы спустя мгновение броситься вбок, выпрыгивая из кресла и подхватывая Кави у самого пола с тихим чертыханием. Глаз Бога самодовольно переливался ярким светом, потрескивал мягко стихией. Наглец знал, что аль-Хайтам поймает его. — Я знаю, что тебя на самом деле невозможно сломать, — сказал аль-Хайтам, излишне резким движением цепляя Глаз Бога на плечо, чтобы он снова не оказался где попало. Он просидел ещё минуту, безуспешно глядя в приевшиеся отчёты, и поднялся. — Раз уж я отвлёкся, пойдём перекусим. Всё равно ты сейчас мне не позволишь поработать. Плечо обдало теплом. Кави что-то неразборчиво зашелестел. — Тебе в радость изводить меня, — с обвинением сказал аль-Хайтам, краем сознания отмечая, что ему правда нужно было поесть и отдохнуть, чтобы сильно не потерять в продуктивности. Это удачно совпало с тем, что Глаз Бога снова решил покапризничать. Дышать стало легче. Беспросветная тень, которая обычно утягивала его в болото отчуждённости, покружилась рядом и отступила.****
Аль-Хайтам с любопытством изучал удивительные глаза Кэйи, капитана кавалерии, которого Люмин притащила из Мондштадта, заявив, что капитану кавалерии нет равных, когда дело заходит о том, чтобы естественно и незаметно влиться в толпу посетителей таверны. Его зрачки... — Поразительно, — пробормотал аль-Хайтам. — Неужели... Меховая накидка Кэйи вдруг вспыхнула огнём, густо задымилась. Кэйа сдавленно ругнулся себе под нос и подул, морозом сбивая огонь. В его дыхании яркими звёздами переливались снежинки. — Прости? — недоумевающе сказал аль-Хайтам, делая шаг назад. Как крио могло прореагировать с дендро?.. — О, нет, здесь твоей вины нет. Кажется, кое-кто случайно наложил на меня пиро статус. Глаз Бога Кэйи вспыхнул ярче — огненно-плавко, горячо, с алым проблеском, как будто бы с удовольствием вспоминая тот момент накладывания пиро статуса, смакуя его, как хорошее вино из одуванчиков. — Должно быть, это произошло во время боя. Кэйа метнул острый взгляд на аль-Хайтама, но тот натянул на лицо понимающее выражение невинности, пытаясь игнорировать тонкое дребезжание на периферии. — Что-то вроде, — легко согласился Кэйа, возвращая лёгкую полуулыбку и поспешно отходя к воде, едва слышно бормоча что-то то ли о полуночниках, то ли о героях, которые сидят, окружённые виноградом, вдали от воды и не могут превратиться в ледяную статую, в отличие от него. — Я рассматривал его в исследовательских целях, — негромко сообщил аль-Хайтам. — И смотрел только в глаза. В глаз. Кави мстительно уколол дендро импульсом в руку, которой аль-Хайтам пытался погладить его, топорщящего загривок. Признаёшь, что рассматривал? — легко прочиталось в этом жесте. — С кем ты говоришь? — спросила Паймон, подлетая к нему. — Мысли вслух, — отозвался аль-Хайтам, меняя траекторию руки, словно бы поправлял накидку. — Может, если кто-нибудь их услышит, то научится думать лучше. — Ты на что это намекаешь? — засопела Паймон. Добродушная подколка застыла на языке, когда аль-Хайтам заметил, что Кэйа, оставив на камне свой Глаз Бога, зашёл в воду прямо в одежде; ему пришлось забрести в самую глубину небольшого озерца. Кэйа поплескал на свои бока — будто именно так на него накладывали пиро статус, крепко взяв за талию двумя широкими ладонями, — а затем неожиданно поморщился, болезненно, сжав зубы, и в несколько шагов оказался возле Глаза Бога, возвращая его на место. Аль-Хайтам слепо посмотрел себе под ноги. До сих пор даже мудрецы не знали (потому что опыты над людьми были запрещены), каково максимальное расстояние между Глазом Бога и его владельцем, которое бы не повлияло на возможность использовать силы и на состояние человека. Всё так же слепо глядя сквозь предметы и людей, аль-Хайтам добрался до таверны. Подозреваемый мудрец зашёл внутрь, и Кэйа отправился следом то ли подслушать его разговор с собутыльником, то ли напиться, по его предвкушающему выражению лица было не разобрать. Остальные разбрелись вокруг таверны. Аль-Хайтаму с момента, когда он увидел гримасу боли на лице Кэйи, не давал покоя один вопрос. И Путешественница — как всегда — могла ему помочь. — Люмин, помнишь, ты рассказывала, как застала охоту на Глаза Бога? — обратился к ней аль-Хайтам. Путешественница кивнула и с любопытством наклонила голову к плечу, ожидая продолжения. — Расскажи, что становилось с людьми, которых лишали Глаз? Люмин переглянулась с Паймон и крепко задумалась. На её лице промелькнули тени; будто зеркало, она отражала чужие истории и помнила их. — Кто-то становился тенью себя прежнего. Забывал часть своей жизни, терял желание жить. Но кто-то оставался энергичен. Я слышала, Итто даже после того, как у него забрали Глаз Бога, ничуть не изменился. Аль-Хайтам посмотрел на Итто, на четвереньках выглядывавшего под кустами жуков с воодушевлённым видом. — Куки Синобу сама отдала свой Глаз Бога, потому что не хотела лишних проблем. Она легко отнеслась к этому и осталась в порядке. Аль-Хайтам перевёл взгляд на Куки Синобу, которая с умиротворением, плескавшимся в аметистовых глазах, пила пряный чай и, как родительница, нашедшая способ занять ребёнка, удовлетворённо смотрела на зад Итто, при котором сама не так давно ненароком обронила, что в Сумеру водятся интересные жуки. Один относился ко всему слишком легкомысленно, вторая — практично. Возможно, они, как и сам аль-Хайтам, не вкладывали в Глаза Бога свои переживания и чаяния, оттого разлука с ним у них была безболезненной и лёгкой. Их Глаза Бога не были важной их частью, не становились вторым сердцем — и оттого не было боли, как при потере кусочка души. Может, для них лишиться Глаза Бога было что-то сродни лёгкому опустошению, появлявшемуся, когда пропадает не очень дорогой, но всё равно значимый предмет. Те, кто вкладывал в Глаз Бога себя, свои желания, чувства, невольно делали его своей частью. Продолжением тела, как выразился Син Цю. ...Кавеху ведь не стало хуже в пустыне, так далеко отсюда? Этот эмоциональный идиот наверняка вложил в свой Глаз Бога половину своих многочисленных чувств. Помогает ли ему Глаз аль-Хайтама? Горазд болтать о красоте и романтике — а попробуй из него вытяни, с кем он едет по работе и куда. Придётся постараться, чтобы узнать, как он там. К счастью, ответ пришёл достаточно быстро. Коллега Кавеха — не то чтобы аль-Хайтам намеренно заводил знакомства со всеми, кто находился рядом с Кавехом, просто полезно было у них узнавать сплетни про него — отозвалась на письмо и, не задавая лишних вопросов, сообщила, что Кавех чувствует себя отлично. Даже отчего-то стал более оживлённым и вдохновлённым. — И почему я вообще волновался за него? — поморщился аль-Хайтам, ещё раз внимательно скользя взглядом по строчкам с упоминанием имени своего соседа. — Пожалуй, он даже не понял, что что-то вообще случилось. Дома, сидя в тишине на кухне, положив перед собой Глаз Бога Кавеха, мурлычущий на незнакомом языке и подрагивающий в ответ на касания, аль-Хайтам старался упорядочить всё, что узнал за последнее время. История одинокого ронина, потерявшего близкого друга, утвердила аль-Хайтама в выводе, что близкие люди могли даже недолго управлять ещё одной стихией. Их отчаяние, их страх и предчувствие беды — всё это поднималось в душе волной, и чужой Глаз Бога отзывался, желая помочь, защитить дорогое. Глаза Бога были не только об элементальной силе, стихиях, благосклонности богов — это также было о любви, о родственных узах. Не только сухие расчёты, бесстрастная выкладка, случайно упавший взор богов — ещё и трепещущее живое сердце, отчаянно мечтающее, желающее. Архонты здесь были ни при чем; аль-Хайтам знал: они не выбирали, кому даровать Глаз Бога, от них это не зависело. И вновь выходило, что Глаза Бога — это про чувства. Аль-Хайтам длинно выдохнул. Слишком много чувств в последние дни. Он гордился, что с Глазом Бога может лучше изучить мир, его устройство — и столько времени не знал о столь важных вещах. Син Цю, рассказывая ему о своём любопытном стиле боя, и то раскрыл больше секретов. — Вечно ты переворачиваешь всё с ног на голову. Аль-Хайтам потёр висок. Кави от неожиданного обвинения перестал переливаться яркой летней зеленью, умытой дневным тёплым дождём, и возмущённо затрещал сухими разрядами. Глаза Бога появляются, когда ты сильно желаешь чего-то, когда вся твоя душа наполнена мыслями об этом, — и как же Глаз Бога может быть не связан с чувствами, если он появляется из-за них?.. Глаз Бога — не только продолжение тела, как проницательно заметил Син Цю, но и продолжение души. На следующий день аль-Хайтам решил, что пора прекращать фарс со слежкой за Тинаметом — последним из мудрецов, которых они с Люмин проверяли по его просьбе. Он узнал всё необходимое, незачем было и дальше занимать время Путешественницы. Та, кажется, уже начала что-то подозревать, оттого она вместе с Паймон затихала в последние дни, стоило подойти к ним. Однако аль-Хайтам не успел. — Мы не хотели раньше времени говорить... — начала Люмин, перед тем отведя его в сторону, в укромный закоулок Порт-Ормоса. Аль-Хайтам щёлкнул языком. Всё-таки раскусили. Слишком он затянул с... — Вдруг бы это оказалось клеветой и повлияло на твоё решение, принимать Тинамета на пост или нет. ...или нет. — Что? — он моргнул. — Понимаешь, мы тут пару раз, когда ты не был с нами, натыкались на Тинамета в странных местах, ну и нечаянно ещё немного за ним последили, без тебя, — принялась объяснять Паймон, от волнения не в силах держаться на одной высоте в воздухе, то и дело подлетая выше. — В общем, у Тинамета есть, вроде как, злодейское убежище в пещерах с какой-то странной машиной... Что, если он не оставил попыток сделать бога? — Мы, конечно, не уверены до конца, — попыталась смягчить её рассказ Люмин, — так что нужно ещё последить за ним. Аль-Хайтам выгнул бровь. Вероятно, они просто увидели непонятную им машину, которую Тинамет собирал для своего удовольствия (учёные тоже имели право на хобби), и решили, что он из тех мудрецов, что поддерживали Азара. Незачем было привлекать матр к этому. Аль-Хайтам был всецело уверен, что тут просто сыграло злую шутку богатое совместное воображение Люмин и Паймон. Он лично проверил Тинамета. Тот никак не мог оказаться кем-то, кроме прилежного учёного, посвятившего всю жизнь науке. Вот, даже в свободное время собирает механизмы, безобиднейший человек. — Я должен сам взглянуть на эту машину. Может, это что-то безобидное и вы просто не разобрались. Мы не можем без весомых улик выдвинуть настолько серьёзное обвинение. Захватите на всякий случай с собой камеру и пойдёмте для начала проверим. — Или мы могли бы послать... — Аято, уже некоторое время подслушивающий их разговор, осёкся. — Простите, постоянно забываю, что я в гостях, — он обезоруживающе поднял руки. — Тогда не смею командовать. Плечо зачесалось, зазудило щекотными прикосновениями сухих листьев: Кави не нравился его план. Но аль-Хайтам был гораздо больше уверен в себе, чем в сумасбродном Глазе Бога Кавеха, который перенял все недостатки своего обладателя. Тинамет громко хохотал. Это злодейский смех, непременно заметил бы Кавех, но его рядом не было. Как не было и Кави — его Тинамет сдёрнул с плеча аль-Хайтама первым делом. Сдёрнул без предупреждения, резко — и показалось, что вместе с ним оторвали кусок сердца. — Раз они пронюхали про это место, нам пора уходить, — Тинамет махнул пустынникам, и те выскользнули из узкой пещеры, затем один из них завозился у входа, разворачивая какое-то устройство снаружи. — Всё равно я собирался сменить его на более безопасное. Ещё двое наёмников топтались за пределами видимости, помогая, затем отчитались: — Мы готовы. — Скоро на одну затопленную пещеру станет больше. Аль-Хайтам зарычал, дёрнувшись зло: Тинамет посмел забрать у него Кави, безжалостно сжимал его паучьими пальцами. Чтобы вернуть его, аль-Хайтам был готов выбраться хоть из запертой гробницы самого царя Дешрета. Зубами прогрызть стены, пальцами проскрести ход. Без Кави аль-Хайтам чувствовал себя так, будто находился в толще воды. Его чувства стали неповоротливыми, тяжёлыми. — О, ты ведь не использовал капсулу знаний снова? — позабавленно оглядел его Тинамет, помедлив. — Выглядишь не так, как пристало бы выглядеть секретарю Академии. Сбоку тяжело дышал Аято, мыслями пребывающий явно не здесь. Пустынники-постовые застали их врасплох в пещерах, вынудили разделиться, взяв числом, — и где-то далеко были Люмин, Аяка и Тома. Ироничная усмешка прорезала губы Тинамета, когда он швырнул на пол Глаз Бога, прежде чем выйти из пещеры, вход в которую мгновенно затянуло крио пеленой, снежно поблескивающей в полутьме. — Это вам пригодится, чтобы выйти. Используйте с умом, секретарь. Аято не издал ни звука, увидев крио Глаз Бога, принадлежащий его сестре, но аль-Хайтаму показалось, что где-то далеко, за пределами их ловушки, взревело небо, раненное громом, и содрогнулось в муке; такое отчаяние плеснулось в глазах Аято. Он дико рванулся вперёд, разрывая путы на запястьях, опустился — в своём светлом костюме — на колени и, как раненую хрупкую птичку, взял в ладони Глаз Бога. Закаменел плечами. Качнул головой, обернулся. Они посмотрели друг на друга. Аято увидел в его лице что-то похожее, откликнувшееся, такое же тёмное, как на собственном, и молча кивнул: выберемся. Теперь им вдвоём предстояло спасти дорогое. Они были глубоко под землёй, в пещере с толстыми стенами, одной из множества других, соединённых коридорами в гигантскую сеть, которую Тинамет использовал, чтобы спрятать свои исследования от матр. Единственный выход из неё перекрывала элементальная пелена, искусственно созданная каким-то устройством. Аль-Хайтам на пробу толкнул плечом пелену, пнул — как ударить кулаком толстый лёд, незаметно для него и бессмысленно. Нужен был человек с Глазом Бога... Это вам пригодится. Аль-Хайтам обернулся на Аято. Аль-Хайтам многое помнил. Он помнил: у Аято было сильное желание защитить родных. Отчаянная жажда, потребность наравне с воздухом — знать, что его семья в безопасности, что они счастливы. Аято был способен придумать долгий и неочевидный план, дёрнуть за самые отдалённые ниточки, чтобы всё в итоге сложилось по его задумке, — и это всегда значило, что всё сложится удачно для его семьи. Его семье — крючок, за который Аято легко было поймать — грозила опасность. Аято мог очень сильно захотеть спасти их, возжелать всей душой, на зов которой отзовётся Глаз Бога его сестры. Сейчас он был их единственным шансом выбраться. — Попробуй использовать Глаз Бога, — сказал аль-Хайтам. Аято, методично исследовавший углы пещеры в поисках тайного хода, посмотрел на него так, будто аль-Хайтам уже успел сойти с ума и начал бредить. — Как нам это поможет? Нужен другой элемент, — Аято опустил глаза на свои ладони, в которых продолжал держать Глаз Бога. — Не мой. — Я и прошу использовать не твой Глаз Бога. На лице Аято мелькнуло понимание. — Просто поверь мне, всего раз. Это всё, о чём я прошу. Думай о том, как сильно они нуждаются в твоей помощи. Аято оглядел его — уже более задумчиво, прислушиваясь, оценивая свои силы. Он подошёл к пелене, слегка недоверчиво окинул знак крио взглядом и, прикрыв глаза, поднял руку. На кончиках пальцев затанцевали маленькие водяные пузырьки, почти незаметные, как прозрачная роса на кипарисе. Слишком медленно. — У нас мало времени, — поторопил аль-Хайтам. Его дёргало, тянуло. Кави звал его, постепенно удаляясь, становясь тише — и звуча отчаяннее, не желая разлучаться. — Мы можем не успеть. Мы должны выбраться. Они были лишь вдвоём; должно быть, поэтому Аято решил не прятать при нём выражения на своём лице, и аль-Хайтам мог видеть, как на его лице заходили желваки, а верхняя губа дёрнулась. За одеждами утончённого господина скрывался дикий зверь. Пузырьки сковало льдом. Льдинки вонзились в пелену, и по ней пробежались морозные трещины. Аято открыл глаза — фиолетовые лепестки, замёрзшие зимой. Он моргнул, и глаза — из ледяных, острых — стали вновь обманчиво мягкими, как озеро, издалека кажущееся неглубоким. Крио пелена пропала. — Как это возможно?.. — пробормотал Аято, забыв на миг о спутнике. Аль-Хайтам позволил себе улыбнуться, чувствуя, как его омывает облегчение: они выбрались, он всё исправит. — Просто твоя сестра очень любит тебя, — сказал аль-Хайтам. — И нам нужно поторопиться, чтобы помочь ей. Он первым выскочил в коридор, тускло освещаемый грибами, поросшими на стенах, и прислушался к себе. Повернул направо, в темноту. — Нам сюда. Аято остро посмотрел на него, но промолчал, переходя на бег. Едва ли аль-Хайтам смог бы объяснить, что Глаз Бога Кавеха ощущался путеводной звездой. Он вёл его. Какое-то время назад Кави удалялся от него, но потом застыл на месте и оттуда звал, пульсируя теплом. Пещеры были темны и ветвисты, пришлось поплутать. Аль-Хайтам чувствовал, где находится Кави, но не так-то просто было к нему выйти: стены не желали расступаться, приходилось искать обходные пути, которые бы не заканчивались тупиками. По пути попадались плесенники. Аято, создавая водяного клона и молниеносно атакуя, хмурился: видимо, он пытался снова обратиться к крио стихии, но угрозы для его жизни не было и Глаз Бога Аяки не отвечал. С каждым шагом Кави звучал всё радостнее, и вскоре после очередного поворота на пути выросла потрескивающая дендро пелена, запирающая двоих пленников. Тома опустил копьё и солнечно улыбнулся им — вернее, Аято за плечом аль-Хайтама. Аль-Хайтам торопливо метнул в пелену осколок. — Брат! — Аято! Они бросились друг к другу, вжались-вплавились втроём, столкнулись лбами, и их волосы спутались — светло-небесная вода под прозрачно-морозным льдом, солнечный луч поверх. Аято положил одну ладонь на плечо Аяки, второй стиснул плечо Томы, огладил и сжал крепче: вы в порядке? никто не сделал вам больно? Аль-Хайтам подметил, как маска Аято частями возвращалась на место, скрывая успокоенного зверя. Эта семейная сцена была не для него. Отвернувшись, Аль-Хайтам поднял Глаз Бога Кавеха с каменного выступа и бережно повесил на плечо. Кави льнул к ладони, обиженно-мягко покалывая пальцы: как ты допустил, чтобы это случилось? — Прости, — прошептал аль-Хайтам. Он слишком сосредоточился на себе, своём уме. Не доверился Кавеху, чьи предчувствия, надиктованные такими простыми вещами как симпатия и неприязнь, порой сбывались. Он поставил разум выше чувств. Не прислушался, не перестраховался, твёрдо уверенный в себе. Не выслушал своего... партнёра. Разве Кавех был для него просто соседом? — О, вы нашли его! Инадзумский клубок неохотно — Аято медлил до последнего — расцепился. Аяка с осторожностью приняла из ладони брата Глаз Бога и принялась рассказывать, что с ними произошло, когда наёмники разделили их. Люмин и Паймон пустынники увели куда-то ещё ниже, а их с Томой оставили в закутке, который при помощи устройства тоже был перекрыт элементальной пеленой, но уже дендро. Тинамет — вероятно, наслушавшись шуток Сайно в Академии, он повредился в уме — оставил каждой паре нужный для спасения Глаза Бога, посчитав, видимо, это верхом остроумия: ключ буквально рядом с ними, но никто — ни аль-Хайтам с Аято, ни Тома с Аякой — не мог воспользоваться им, чтобы выбраться. Аято скупо пересказал, что они тоже были заперты в похожих условиях. — Выходит, и у вас была элементальная преграда? Как вы выбрались? — удивлённо спросил Тома, явно сложив в уме, что без постронней помощи они бы не убрали её. — Ах, об этом... Аято посмотрел на аль-Хайтама. Его взгляд задержался на Кави, на лице аль-Хайтама. Метнулся к Аяке, собственному Глазу Бога. И удивлённое понимание промелькнуло в его глазах. Он провёл ладонью по лицу, убирая всякое ненужное выражение с него, поправляя маску улыбчивого господина, затем медленно произнёс: — Расскажу позже. Сейчас давайте найдём Люмин и разберёмся с нашим другом. Самое сложное, как оказалось, было даже не поймать Тинамета: с этим справилась Люмин в одиночку, и им оставалось лишь отвести его на суд. Самое сложное было, встав перед ней, растрëпанной после боя, признать, что был не прав. Прикосновение к Кави, ободряюще мигнувшему изумрудным светом, придало сил, и аль-Хайтам выдохнул: — Простите. Я... усомнился в твоём предположении, Люмин. Этого больше не повторится. — Ух ты, аль-Хайтам извинился, да ещё и сделал это так, что не хочется его ударить! — впечатлённо протянула Паймон. Люмин поспешно накрыла её рот — и половину лица — ладонью. Загривок жгло ледяным огнём, драло дождевыми когтями, и аль-Хайтам произнёс громче, чтобы его услышал Аято, стоявший позади и цепко следивший за Тинаметом: — Я недооценил его. Это моя вина. Я не хотел подвергать кого-либо из вас опасности. Следующим вечером аль-Хайтам — и светлое пятно, замеревшее между деревьев, откуда открывался лучший вид на конвой — проследил, чтобы Тинамет вслед за Азаром отправился в лес Авидья переосмыслять ценности. На этом расследование и помощь Люмин подошли к концу, как и исследования аль-Хайтама. Он тепло попрощался с Люмин и её спутниками. Тарталья с силой похлопал его по спине, всовывая гостинцы, Кадзуха мягко улыбнулся — вокруг тебя ветра успокоились, я рад; Син Цю подарил одну из своих книг про Глаза Бога. Тома принёс свитер: ха-ха, я не уверен, что размер именно твой, всё-таки на глаз я не очень хорошо... мой господин, я свяжу вам другой, пожалуйста, разожмите пальцы, это не ваш подарок!.. Под громогласный хохот Итто зажал его голову между своих ручищ и торжественно пообещал приехать в гости к «братану Хайтаму»; Куки Синобу молча положила ему в ладонь инадзумский оберег-мешочек, расписанный фиолетовыми цветами, и вдобавок к подарку оттащила за ухо Итто. За день столько всего произошло, что аль-Хайтам впервые честно признался себе: ему хотелось скорее увидеть Кавеха. Он представлял вытянутое лицо Кавеха, когда тот вернётся и узнает, что всё это время они оба проходили не со своими Глазами Бога. А до тех пор Кави будет освещать его дни. Аль-Хайтам замер посреди улицы, не дойдя до дверей двух шагов. Кавех, будто появившийся прямиком из его мыслей, с кем-то разговаривал. В их доме. Не успел приехать — и уже кого-то пустил, захотел увидеть кого-то другого раньше аль-Хайтама. Глаз Бога на плече странно притих, что-то почувствовав, но не спеша делиться. — Не смей выдавать меня, понял? Ни слова ему. Я с тобой вёл себя ничуть не мягко, слышишь? Судя по голосу, звучавшему то громче, то тише из приоткрытого окна, Кавех взволнованно расхаживал по комнате. — Ты выглядишь слишком радостным. Как будто бы отдыхал! — аль-Хайтам очень ярко представил, как Кавех ткнул ухоженным пальцем в невидимого ему собеседника. — Давай заключим сделку, как это принято в Ли Юэ! Я буду тебя тайком полировать, буду целовать на ночь, как тебе нравится. А за это ты ничего не говоришь аль-Хайтаму, ясно? Эй, эй, не гори так ярко! Делай вид, что я тебя кидал в песок и вообще постоянно терял!.. Кавех замолк. Когда Кавех снова заговорил, он звучал уже не так бодро. С застарелой усталостью, пронизывающей всё нутро. — Хотя, знаешь, я уверен, что этот бесчувственный чурбан даже не заметил подмены. Да, ему плевать на всех! На тебя, на меня. Голос Кавеха смягчился: — Да, знаю, что я тебе нравлюсь. Увы, это совершенно не значит, что я хотя бы немного нравлюсь аль-Хайтаму. Ты очень милый. Не похож на него ни капельки. Эх, если бы в нём была хоть маленькая часть твоей симпатии ко мне... Аль-Хайтам глубоко вдохнул, стирая улыбку с губ, и открыл дверь. Кавех опять пропустил самое важное. Аль-Хайтам должен рассказать всё, что он узнал за эти три недели. Кавех как обычно не поверит, будет вздёргивать бровь и скрещивать руки на груди — а потом посмотрит на Глаз Бога аль-Хайтама, который сам берёг от палящих лучей пустынного солнца, прикрывая накидкой, который укладывал на подушку рядом с собой, перед сном касаясь губами. И наконец-то поверит его словам. И тогда аль-Хайтам поцелует его, чтобы Кавеху больше не пришлось целовать только Глаз Бога. И аль-Хайтам почувствовал, что теперь всё будет в порядке.
