Искры

      — Твою мать! — громкая ругань раздаётся на весь этаж. Келлерман раздражённо откидывается на стуле, захлопывая крышку ноутбука. Недовольно морщится и хватает со стола телефон, ловко бросая его на кровать через всю комнату. Тот приземляется в точности посреди мягкого одеяла, а русый идёт следом, присаживаясь подле него и облокачиваясь о холодную стену. — Шёл бы к чёрту этот Отто вместе со своей домашкой.       — Согласен, — слышится с той стороны двери. Кёниг, только что вернувшийся из душа, вытирает белоснежным полотенцем мокрые волосы и присоединяется к негодованию, заходя в комнату в одних лишь спортивных штанах и хмурясь не меньше друга. Проходит вглубь, легко закрывая деревянную дверь пяткой, и направляется к шкафу со сменной одеждой, добродушно предоставленной Дэмоном. — Ну кто задаёт столько всего за день до пары? Да ещё и не днём, а под самый вечер, когда добрая половина группы уже видит десятый сон.       — Кто? — переспрашивает русый, не глядя на вошедшего парня и прикрывая глаза. — Как же? Клинический идиот. Наш историк им и является.       — Я даже делать не буду, пусть подавится моей пустой тетрадью, — Кёниг проводит рукой по рядам из одежды и тянется к неприметной свободной кофте, болтающейся на одной из многочисленных вешалок, а полотенце уже небрежно свисает со спинки стула. Тэнэ заключает: — Он всех студентов достал уже такими выходками.       — Ай-яй-яй, — шутливо тянет русый. — Прилежный староста отказывается делать домашнее задание, как невоспитанно!       И в этот момент Дэмону приспичило открыть глаза. Именно сейчас, когда худощавые пальцы аккуратно толкают дверцу гардероба, закрывая его, а лопатки выпирают особенно сильно из-за вытянутого положения рук. По чужой бледной спине стекают прозрачные капли воды, оставшиеся после тёплого душа и досадно упущенные полотенцем, а под тонкой кожей плавно перекатываются упругие рельефные мышцы. Изучающий взгляд извилистой тропой скачет по рёбрам, пробегает по тонкой талии и неспешно поднимается вдоль линии позвоночника, цепляясь за обнажённые широкие плечи. Ресницы очарованно подрагивают, следом за глазами заворожённо приоткрывается и рот, а с розовых губ срывается еле слышный выдох. Тэнэ оборачивается, и проклятый успевает мельком обвести взором острые ключицы, прежде чем тот натянет-таки эту злосчастную кофту.       — Ты чего, — он неловко запинается, замечая чужое выражение лица, и тут же смущённо отводит взгляд. Бегает им по комнате, изучает каждый угол, цепляясь за любую деталь и неровность. А Келлерман всё смотрит, не в силах прекратить, словно его околдовали. «Красивый. Какой же ты красивый». Проходит несколько мгновений, прежде чем брюнет наконец решает взять себя в руки. Он продолжает, всеми силами скрывая стеснение, и с наигранной уверенностью глядит в голубые глаза напротив: — чё пялишься-то?       — Да так, думаю, — ответ последовал незамедлительно, как если бы это был автоответчик. Казалось, что Келлерман так и остался тонуть в пучине собственных мыслей, старательно вырисовывая в голове увиденную парой секунд ранее картину. Он не соображал совершенно, а потому организм скорее работал на автопилоте, чем находился под реальным контролем.       — О чём?       Русый резко вздрагивает. Тушуется, тут же опуская глаза, и рассматривает собственные носки с как можно более заинтересованным видом. Безнадёжная влюблённость давно уже перестала быть для проклятого секретом, но вот для Тэнэ она всё ещё должна была оставаться таковой.       Потому что это бессмысленно.       Потому что нельзя вот так взять и всё разрушить.       И Келлерман решает отшутиться, выбирая самую безобидную из всех своих мыслей, возникших при бесстыдном рассматривании чужого обнажённого торса:       — О том, что ты очень худой, — произносит нарочито решительно, про себя замечая, что эта худоба на Кёниге смотрится довольно эстетично и, чего уж греха таить, чертовски заводит. По крайней мере теперь, когда она перестала быть нездоровой. — Тебя скоро на кости разбирать да супы варить.       — И это мне говорит курица, — брюнет скептично выгибает бровь.       Дэмон беззлобно прыснул со смеху:       — Я хотя бы мясистая.       — Ага. Мясистая курица и её тощий сосед по кастрюле. Прекрасный ужин.       По комнате мягко разносится звонкий хохот, а Кёнигу кажется, что ещё минута — и всё это испарится. Всё: и смеющийся Дэмон, и новая домашняя одежда, приятно пахнущая лавандой, и тепло, разливающееся в груди. Что вот-вот мягкий махровый ковёр юрко ускользнёт у него из-под ног, а вместо него окажутся прогнившие деревянные половицы с торчащими гвоздями. Тотчас отец за стеной опустошит очередную бутылку дешёвого алкоголя, разозлится невесть на что, а затем найдёт себе козла отпущения в лице Тэнэ. Да, прямо сейчас. Сию же секунду.       Ковёр не исчезал.       Пьяный отец не появлялся.       А Дэмон смеялся всё так же громко, заливисто. Этим своим дурацким хриплым голосом, от которого хотелось либо совершить глупейшую ошибку, прикоснувшись так, чтобы вмиг уничтожить между ними всю дружбу и доверие, которое они кое-как смогли построить, либо сбежать в никуда, скрываясь в колючих каплях ливня и растворяясь в нескончаемых потоках холодного ноябрьского воздуха.       — Вырубай уже свет, сосед по кастрюле, — улыбается русый, почему-то зависнув и явно не спеша перебираться на матрас. — Спать пора.       И тут же из активных источников освещения остаётся одна лишь тусклая лампа, стоящая подле них. Тэнэ садится рядом, не совсем понимая, что сейчас стоит делать и как спровадить друга вниз: будет странно, если он начнёт прогонять хозяина комнаты с его собственной кровати. Молчание повисло в воздухе тугим узлом, и Келлерману кажется, что ещё секунда — и он оглохнет от этой тишины. Взорвётся от мыслей, распирающих его голову. Потому что он отчего-то совершенно не хочет уходить на удобный матрас, одиноко валяющийся на полу. Узкий предмет мебели, который определённо не предназначен для двух человек, сейчас смотрелся куда более привлекательно. В основном из-за присутствия одного очень притягательного брюнета на нём.       Между ними полметра расстояния, смятое одеяло и невидимые для человеческого глаза, но чётко ощущающиеся чувствительной кожей жгучие искры. И эти искры словно прошибают разрядом электричества, заставляя Келлермана придвинуться ближе, вызывая мелкую, но ужасно приятную дрожь в пальцах.       — Дэм? Ты что делаешь? — нервно спрашивает парень, лихорадочно бегая взором по румяному лицу напротив и мельком заглядывая в голубые глаза, взгляд которых явно помутнён чем-то похожим на алкоголь, но вовсе им не являющимся. А в мыслях как-то теряется тот факт, что русый не пил совсем. Тэнэ думает, что это слишком, когда проклятый накрывает его подрагивающие пальцы своей тёплой ладонью, практически обжигая фарфоровую кожу. И сердце Кёнига, заходящееся в этот момент в каком-то новом, неизученном и абсолютно сумасшедшем ритме, он уверен, сейчас считает точно так же. Брюнет заявляет скорее из соображений приличия, как бы предупреждая, что ещё чуть-чуть – и у него тут же снесёт крышу: — Тебе... лучше остановиться.       Однако сейчас он готов отдать абсолютно всё, лишь бы тот решил продолжать. Кёниг не откажется заключить сделку с дьяволом, исполнив это желание ценой собственной души, вот только дьявол находится прямо перед ним, испепеляя парня одним своим присутствием. Сжигая дотла горячим дыханием. И если он хочет подписать с ним контракт, воплощая потаённые мечты в реальность, то сейчас самое время.       Брюнет комкает свободной рукой простыню, сжимая её в кулак от возросшего напряжения, и отводит взгляд в сторону, явно намереваясь проделать им сквозную дыру в ни в чём не повинной стене. Он удерживает себя лишь чудом, оставаясь относительно неподвижным, когда проклятый резко разворачивает свой корпус к нему, опирается на кровать коленом и приближается неумолимой катастрофой, накрывает сокрушительным цунами. Кёнига окутывает неудержимой удушливой волной – он тонет в эпицентре. Одной только силой воли заставляет себя пробормотать тихое: «Прекрати, придурок». Оно почти мгновенно растворяется в воздухе, глухо ударяясь и разбиваясь о стены из спутанных мыслей, – невозможно сказать, чьих именно, – и Тэнэ приходит в замешательство от собственных слов, теряется, словно малый ребёнок посреди незнакомой улицы. Потому что они звучат чертовски неуверенно, откровенно фальшиво. Настолько, что это замечает даже русый.       И стоит признать, что эта просьба действительно была ложью.       — Не могу, — сознаётся тот, придвигаясь ещё ближе. Почти вплотную.       И это тоже была своего рода ложь. Ведь он может. Правда может, только не хочет совершенно.       Русый чувствует себя непроходимым идиотом, творящим что-то несуразное, до жути глупое. Воспалённый мозг сейчас отчего-то категорически отказывался работать, раз за разом выдавая красноречивое «ошибка» и пресекая на корню все попытки воззвать к рациональному мышлению. Чужие серые глаза, продолжающие беспощадно сверлить бессильную стену, сейчас казались вовсе не чужими, напротив – они были роднее, чем у кого-либо, а трескучие искры, летящие из них и безжалостно пронзающие воздух, думалось, сейчас пронзят его самого. Давящее чувство в груди напоминало паразита, который с каждым сантиметром сокращённого между парнями расстояния только больше перекрывал Келлерману доступ к кислороду, оставляя его бедные лёгкие ни с чем. Парень действует интуитивно, не спросив у брюнета разрешения, и хочет прибить себя самостоятельно, пока это не сделал за него Кёниг. Ведь так нельзя. Ведь это неправильно. Ведь: «Что я, чёрт возьми, творю? Я для Тэнэ – лучший друг, а не какая-нибудь симпатичная девица из бара, запавшая на него по счастливой случайности». А дыхание перехватывает окончательно, только уже совсем не от чувства-паразита, возникшего из-за своих же несогласованных действий. Казалось, что вселенная прямо сейчас схлопнется, ровно так же, как схлопнулось его самообладание от чужих слов, произнесённых на каком-то судорожном и чертовски будоражащем выдохе:       — Ну, если не можешь, — староста преодолевает оцепенение, наконец разжимая длинными худощавыми пальцами многострадальную простынь. Осторожно перемещает руку на чужую крепкую спину и подаётся всем корпусом вперёд, как бы призывая к продолжению банкета. Давая карт-бланш. Он старается выглядеть уверенным, когда с вызовом смотрит проклятому прямо в глаза, вот только щёки и уши неумолимо краснеют, и брюнету ужасно хочется провалиться, сбежать хоть куда-нибудь, несмотря на внешнюю невозмутимость. И он не понимает себя, поскольку одновременно с желанием испариться чувствует острую необходимость продолжать, желательно – вечно. Нахождение рядом с Дэмоном сейчас напоминало то ли изощрённую пытку, за которой последует неминуемая гибель, то ли блаженный сон, в котором ему дали вдоволь насладиться вожделенным запретным плодом. И от этих противоречивых эмоций разрывало на части так мучительно, что брюнет был готов поклясться: вариться сейчас в адском котле было бы не так плохо. Он втягивает носом воздух, продолжая осипшим голосом: — Тогда и не нужно.       «Приговор оглашён. Наказание неизбежно», — абсолютно уверен Кёниг, замерший на пару секунд и ожидающий невесть чего. Последствия сказанных слов не заставляют себя долго ждать. Лица парней разделяют жалкие пять сантиметров, которые сейчас кажутся ровным счётом ничем в сравнении с той стеной из сокрытых ранее чувств. Эти чувства оба парня закрыли в потайном сейфе на прочный замок, а затем затолкали его куда подальше, не допуская даже мимолётной мысли о том, что хоть когда-то смогут их оттуда достать, однако те взяли и сами вырвались наружу. Вспыхнули и взорвались, распирая бессильное хранилище так, словно его стенки были бумажными. Пять сантиметров, табуны мурашек по спине Келлермана, обхваченной цепкими – теперь обеими – руками брюнета, а бонусом – неровное дыхание двух парней, заглушающее сейчас все остальные звуки на свете. В голове русого мигает яркая надпись: «Поздравляем, вы собрали комбо».       — Значит, — цифра «пять» тут же куда-то испарилась, оставляя после себя лишь смутное воспоминание. Лбы тесно соприкасаются, носы следом повторяют их судьбу, — ты не против?..       Брюнет чувствует палящий жар, который исходит от разгорячённого тела напротив, а затем – осторожное прикосновение нетерпеливых пальцев к его щеке. Любовь – топор. Он – человек без головы. И когда Кёниг слышит от парня этот то ли вопрос, то ли просьбу об окончательном одобрении, ему кажется, что он готов позволить проклятому всё что угодно. Сердце отбивает в грудной клетке чечётку, грозясь с треском её разломать и вырваться наружу. Староста льнёт к тёплой ладони, смелея с каждой секундой всё больше, и с готовностью невесомо целует чужую подушечку большого пальца, которая по счастливой случайности оказалась совсем близко к его рту.       Смелость куда-то теряется, когда эта подушечка заменяется мягкими нежными губами, опьяняющими не хуже хорошего коньяка.       Спусковой крючок дёргается. В воздухе витает запах лаванды, за окном — ночное небо, затянутое тяжёлыми тучами, которые ничуть не волнуют ни одного из парней. Одеяло мнётся пуще прежнего, когда Келлерман забирается на кровать всем телом и грубо толкает бедную ткань ногой вплотную к стене. Подушка обиженно остаётся лежать в самом углу, когда темноволосая макушка опрокинутого парня приземляется мимо неё.       — Не против, — тихо шепчет брюнет. И эти слова кажутся излишними, совершенно ненужными, потому что бледные руки, безжалостно сминающие ткань чужой розовой кофты и утягивающие русого вслед за собой, сейчас, по скромному мнению обоих, являлись куда более красноречивым ответом. Верно, Кёниг не против. Он только за.       И Келлерман думает, что согласен на миллион таких домашних заданий от Отто, заданных поздним вечером, лишь бы каждый из этих вечеров был таким. Таким приятным и жарким, несмотря на холодный дождь и промозглый ветер за окном. С разгорячёнными телами, сплетёнными в беспорядочный клубок, и чужими худощавыми пальцами, что увлечённо блуждали по сильной спине, ласково оглаживали чувствительную шею, а после — осторожно зарывались в мягкие золотистые волосы. С этими манящими сухими губами, чуть шершавыми и искусанными, к которым прямо сейчас тянется Дэмон за новым поцелуем. Крылья бабочек больше не резали живот, словно острые лезвия, заставляя мучиться от невзаимных чувств, а лишь мягко-мягко порхали, вызывая чертовски приятную дрожь. Или же эту дрожь вызывали столь бережные и нежные прикосновения. А может — и то, и другое.       Келлерман согласен на всё, лишь бы эти искры никогда не гасли. А ужасно тесная кровать внезапно перестаёт казаться таким уж плохим местом для сна вдвоём.