Архонты (не) носят короны

      Монштадцы верили в Архонта. Он заставил верить. За всю свою длинную жизнь Бог свободы осознал одну простую вещь — не существует никакой свободы. И лучшее оружие для подчинения сознания простых смертных — религия. Вера в высшее. Вера в нереальное. Вера в свободу. Барбатос поставил на колени всех жителей региона. Никто не смел поднять головы, и даже вне церкви обязаны были ходить в поклоне. Главным и неоспоримым Архонт сделал себя. Ни слова в его сторону. Только молитвы и восхваления. Да он любил лесть. Очень сильно любил лесть…       — Слава Барбатосу! Величайшему и великодушнейшему из Архонтов. Благослови народ свой грешный и защити нас от инакомыслия ибо власть твоя неоспорима! Слава Ветру!       Ничто в этом городе «свободы» не делается без позволения Великого Ветра. Разрешение на свадьбу, торговлю, праздник должен дать лично он. Архонт должен знать всё. Контролировать всех и вся. Ничто не останется без его вмешательства. Покинуть регион нельзя. Ровно так же, как и попасть. После войны Архонтов, а после с Ли Юэ, Барбатос оградил свои владения волшебной стеной из сильнейших хаотичных потоков ветра, чтоб никто не смог помешать его абсолютной власти. И теперь и так небольшой регион был заточён внутри смерча.       По закону все должны быть одеты закрыто. Ни кусочка открытой кожи. Ибо то считалось грехом на полпути к похоти. Из недорогих, чаще чёрных или серых тканей. Однако сам себя Бог свободы не ограничивал. Белоснежные одежды с золотыми вставками не стеснялись своей открытости. Непозволительно короткие, облегающие шорты, ткань, закрывающая только грудь, с большим золотым кольцом, что должно было символизировать солнце, сапоги разной длины, на золотых подошвах. Золото, золото, везде золото. Хоть его образ и выглядел невинно и чисто, однако на самом деле был самым развратным в мире. Но никто не посмеет об этом даже заикнуться. Сразу же отправится на костёр.       Все песни, баллады, стихи, музыкальные произведения, картины — всё писалось в честь Барбатоса. Чтобы вновь восхвалить его, вновь польстить, вновь угодить… Бог был уверен, что только он может вдохновлять людей, он — муза, идеальный образ, созданный для этого грешного мира. И люди должны вкладывать в искусство и историю память о самом прекрасном, что было в их жизни — о Барбатосе.       С каждым новым столетием Архонт чувствовал свою непоколебимую исключительность. Своё абсолютное величие. Только он мог ходить по вымощенным серым камнем улицам с поднятой головой. Только он мог подниматься к небу, выше той страшной серой стены, ведь тот изобретатель, что создал планер и мечтал подарить людям возможность взмыть в воздух, почувствовать настоящую свободу, увидеть мир за пределами Мондштадта уже давно был пеплом. Всё новое, что придумано не Божеством, запрещалось. Никакого отречения от традиций. Никакого полёта фантазии.       В этом сером мрачном городе уже всё казалось мёртвым. Небо уже не приобретало того яркого голубого цвета, да и вряд-ли когда-нибудь люди смогут увидеть его без туч. Ветер, что был символом города и Архонта, бился о воздушные стены, что не давали ему выбраться и снова стать лёгким и приятным…       Качая ногой, Барбатос вальяжно сидел на своём троне в соборе, слушая утреннюю молитву. Белые сложенные за спиной крылья слегка колыхались и желтели от огня свежих свечек. Он взирал, на собравшихся в храме людей с высоты своего маленького амвона. На их опущенные чёрные головы. И даже несмотря на то, что Бог находился выше всех остальных, старался задирать аккуратный носик ещё выше, расплываясь в хищной улыбке. Низшие, покорные, слабые. Такими Барбатос видел Мондштадцев. Лазурные глаза зло засветились в тени, что легла на его лицо. На секунду они неспокойно забегали по серой массе одинаковых головных платков, пытаясь найти кого-то. Однако, так и не найдя, Барбатос остановился и грустно выдохнул. Потом сама прибежит.       Так и случилось. После того как последняя монашка покинула главный зал, на второй этаж поднялась она.       — Ах, моя милашка Пастор, — вожделенно выдохнуло Божество, выпрямляясь в кресле.       Девушка подняла голубые полные благоговения глаза на обожаемого Архонта. Большие прекрасные очи смотрели просяще, хотя сама пастор закусывала нижнюю губу, чтобы не выдать хитрой ухмылки. Он ей всё позволит. Барбара нагло встала прямо напротив него, блокируя тем самым путь отступления и сразу препятствуя ответу «нет».       — Что-то случилось, душа моя? — тихо и так сладко поинтересовался Великий Ветер, протягивая ладонь к милому личику. Ему было абсолютно плевать, что девушка сейчас попросит. Она всё получит. А он получит её.       — О Благословенный Барбатос, добродушный и милосердный, — томная лесть разливалась тёплым мёдом в груди. Девушка села перед ним на колени, взяла его ладонь и сама положила себе на щёку, сильнее прижимаясь к тёплой божественной коже. — Прошу тебя благословить и защитить мою сестру и её семью. Совсем скоро у них родится ребёночек. Прошу, сбереги моего племянника от грехов и бед.       На миг сердце Анемо Архонта сострадательно ёкнуло. Как жаль, что кроме разрушающего ветра и эгоизма он больше не способен ничего создать. Особенно счастье. Но об этом никто не должен знать. Для всех Барбатос оставался идеальным Богом, всевышней силой, что способна на всё. И для своей фаворитки он сделает максимально.       — Семья Рагнвиндр. Законопослушные трудяги, что усердно работают на винокурне, — задумчиво протянул он, разглядывая кукольное личико его любимицы. Та же в свою очередь радостно закивала. Её глаза постоянно загорались, когда речь заходила о её семье. — Помнится, они недавно не соизволили явиться на послеобеденную службу. Я тогда так расстроился…       Даже несмотря на явно наигранный обиженный тон, его большой палец мягко поглаживал нежную щёчку, медленно подползая к пухлым розовым губкам.       Барбара кокетливо приоткрыла рот, слегка закусывая палец Анемо Архонта, и с нескрываемым желанием в глазах, глянула в очи напротив.       Барбара, Барбара. Как же Бог любил чувствовать её имя на устах. Шеймус специально выбрал столь схожее с его. Ведь Барбатос и Барбара так похожи. И каждый раз, когда произносит её имя, по телу пробегают мурашки. Как будто обращается к себе.       — Могу ли я как-то загладить вину? — с хитрой и такой порочной улыбкой, прошептала пастор.       Архонт в излюбленной манере вскинул подбородок и на лицо его вновь легла тень, на фоне которой так ярко светилась яростная бирюза глаз. Слегка наклонился к милому личику, чтобы та смогла услышать его шёпот:       — Молись…       Тихие, но иногда несдержанные высокие ахи эхом разносились по всему собору. Парочка не боялась, что кто-то кроме них услышит данный акт осквернения святого места. Все монашки покинули главный зал и перешли в молельню. Барбара предусмотрительно закрыла главный вход, а потому теперь им никто не помешает. Богу «свободы» пришлось встать со своего трона. Девушка всё также стояла на коленях перед своим обожаемым божеством, однако верхняя часть платья была неприлично распахнута, без стеснения показывая небольшую грудь, которую стиснули руки в жесте мольбы. Пастор читала заезженную, заученную наизусть молитву, но возбуждённая плоть партнёра, ходившая между зажатых грудей туда-сюда явно мешала.       — Слава… ах… Барбатосу! Мхм… Велича-ах-ай-шему и великодушней-мх-шему из Архонтов. Ох… Нхах… Слава Ветру!       Юноше было откровенно плевать на весь её лепет. Он двигался довольно быстро, запрокидывая голову. Одна рука мягко поглаживала светлые волосы фаворитки, а другой он держался за золотое кресло. И если девушка ещё старалась сдерживать голос, то он своих стонов не стеснялся. Наоборот. Собственный голос, кой он считал прекраснее музыки, возбуждал ещё больше. Особенно, когда при особо сильных толчках чувствительная головка попадала по девичьим губам.       После нескольких молитв слова начали путаться и забываться. Барбара высунула язычок, иногда полизывая горячую плоть и двигая зажатые груди.       Последний стон Архонта пронёсся по главному залу. Белые крылья встрепенулись и распушились. Лазурные узоры, что вились по члену, пару раз ярко мигнули, словно пульсируя. Монохромный пол круглого зала поплыл, и Архонт даже слегка пошатнулся, едва не вываливаясь со своей маленькой кафедры. Однако справившись с равновесием бухнулся обратно на багровую подушку.       Девушка пошло облизнулась, размазывая вязкую белую жидкость — благословение Архонта — по верхней губе.       — Ах Барбара, моя милашка пастор, — томно, растягивая слова, юноша вновь поднёс руку к её лицу, большим пальцем собирая с щеки следы его фривольности и ведя его к губам. Любимица Анемо покровителя быстро приняла всё языком. — Ну же, скажи, понравилось?       — Да, — девушка со светлыми волосами сделала небольшую паузу. Она прекрасно знала, что её обожаемый Бог ждёт продолжения, восхваления. — Великий и прекрасный Барбатос, великодушный и милосердный.       — М-м-м, продолжай.       Пастор хитро ухмыльнулась и прильнула щекой к колену восседающего повелителя. Изящная рука в белой перчатке легла на блондинистую макушку, умиротворённо поглаживая. — Любишь ли ты меня, Барбара?       — Вас все любят. Обожают. Беспрекословно повинуются.       — Да. — разочарованно выдохнул Бог. Он не это имел ввиду, но ответ его более-менее устроил.       Такое устройство Барбатос считает идеальным. Свободным. Для себя. И никто не посмеет его изменить. Только если не придет кто-то извне. Рыцарь, полный решимости подарить людям настоящую свободу…