Чрез кошмары к примирению

Когда в ночной тиши и сонном спокойствии Пристани Лотоса разносится жуткий, почти нечеловеческий вопль, Цзян Ваньинь клянётся, что переломает нарушителю своего спокойствия не только ноги, но и вообще все кости. Он поднимается из-за стола, откладывает в сторону чёрт знает какое по счёту бессмысленное письмо, в глубине души благодаря крикуна за возможность хоть ненадолго оторваться от бумаг, и идёт к воротам резиденции. Этой ночью юные адепты — четыре человека, если считать Цзинь Лина — должны были охотиться вместе неподалёку от Пристани Лотоса. Насколько Цзян Ваньинь понял из путаных и неловких объяснений племянника, боящегося ляпнуть что-то не то и тем самым лишиться этой ночной охоты, в сопровождающие молодым людям достался сам Вэй Усянь. Не то чтобы глава Цзян был против или не желал доверять своему когда-то шисюну такую важную роль — ведь он как никто знал, что Вэй Усянь, что бы о нём ни говорили другие, в лепёшку расшибётся да костьми ляжет, но не допустит, чтобы хоть кто-то из юношей пострадал. И всё же… Знание того, что ранее самый близкий, ныне почти чужой человек, однажды пожертвовавший ради него всем, что имел, окажется настолько рядом, несколько держало нервы напряжёнными. Цзян Ваньинь знает, что им уже никогда не вернуть прежних отношений, но тем не менее… Тем не менее они были братьями очень долгое время. Без Вэй Усяня его жизнь странно пуста и непривычно спокойна. Чужда. А ещё он знает, что вряд ли хоть кто-то из них сумеет наступить на горло своей гордости и пойти мириться. И упорно гонит прочь мысли, что Вэй Усянь, возможно, банально боится его гнева — всё же он теперь пусть и не полностью беспомощен, но слаб и противостоять разъярённому шиди без потерь вряд ли сумеет. Итак, над Пристанью Лотоса пронёсся чей-то безумный крик. Чем ближе Цзян Ваньинь к воротам, тем отчётливее становятся и другие звуки: испуганный шёпот юношей и надрывные рыдания, похожие на вой раненого зверя, молодого мужчины. По видимому, того же мужчины, что пару минут назад истошно вопил. Когда он наконец доходит до парадного входа, Цзян Ваньинь видит племянника и ещё троих адептов, что склонились над кем-то, лежащим у одного из учеников Лань на коленях. Саньду Шеншоу расталкивает их в стороны, попутно встречаясь глазами с испуганным Цзинь Лином, и тоже смотрит вниз, на пострадавшего. Вэй Усяня бьёт крупная дрожь, он старается сжаться в комок, обхватив себя руками за плечи. Глаза зажмурены, губы закушены почти до крови, лицо перекошено от ужаса, по бледной коже струями катится пот. Он лежит на коленях своего сына, Лань Сычжуя, и тот мягко придерживает его за плечи, не давая в бреду полностью свалиться на пол и удариться и без того бедовой головой. В глазах Цзян Ваньиня на миг встаёт другая, но очень похожая картина: Вэй Усянь всё так же лежит на коленях облачённого в белое человека, тот так же придерживает его и пристально вглядывается в лицо с искренним беспокойством. Вот только тогда это был не Сычжуй, а Лань Ванцзи. И тогда самому Цзян Ваньиню вовсе некогда было помогать: он старался не лишиться чувств из-за открывшейся правды о Золотом Ядре. — Что с ним? — грозно спрашивает он у учеников. Лань Сычжуй глядит на него почти испуганно, затравленно, будто боится, что их сейчас выставят отсюда прочь. В глазах ещё одного Ланя, кажется, Цзиньи, читается неуверенный, но вызов. Мол, только попробуй ещё больше навредить ему. Цзинь Лин же глядит с предостережением и мольбой о помощи. Отвечать ему, кажется, никто из них не собирается, все слишком заняты, и Цзян Ваньинь уже готовится повторить вопрос, но более повышенным тоном, когда четвёртый юноша, сын главы Оуян, если ему не изменяет память, наконец начинает объяснять ситуацию, стараясь выложить как можно больше полезной информации в кратчайшие сроки — скулёж Вэй Усяня с каждой минутой всё жалобней и болезненней. — Как Вам наверняка известно, глава Цзян, мы охотились неподалёку. Местные жаловались на вредного призрака, обитающего в старой мельнице и насылающего кошмары по ночам. С ним мы справились быстро, но учитель Вэй сказал, что лучше бы осмотреть мельницу на предмет каких-либо проклятых вещей, тёмных артефактов, возможных останков других тварей. Он осматривал всё вместе с нами и в итоге нашёл вот это, — юноша протягивает Цзян Ваньиню мешочек цянькунь, источающий довольно серьёзную тёмную ауру. — Вы наверняка знаете, каким безрассудным может быть учитель Вэй. Он не думал, что может пострадать, а потому взял этот гребень голыми руками. После этого он вскрикнул, быстро спрятал его в мешочек и сжался на полу в комок, беспрестанно бормоча что-то про еду и собак. Мы еле уговорили его встать и направиться сюда. По дороге он постоянно вздрагивал, ему мерещился лай, а когда мы проходили мимо Пристани Лотоса, направляясь на постоялый двор, учителю Вэю стало хуже: он свалился на землю и начал кричать. Дальше мы несли его на руках, и Цзинь Лин предложил попросить у Вас помощи. — Поднимайте его, — приказывает Цзян Ваньинь, решая не ждать слуг, зная, что все спят, и направляется в сторону гостевых покоев, зная, что юноши последуют за ним, и внимательно разглядывая гребень в цянькуне. В комнате Вэй Усяня, проваливающегося в свой кошмарный бред всё больше, осторожно опускают на кровать. Он тут же вновь скукоживается, по лицу текут слёзы, а стенания становятся громче, надрывней. Он бормочет что-то про чертову черепаху и кричащих духов, что мешают ему думать. — Цзинь Лин, позови лекаря! — гаркает Цзян Ваньинь, внимательно следя за состоянием бывшего брата. — Кто-нибудь из вас, — обращается он к оставшимся малознакомым юношам, — возьмите из вон того шкафа тряпку, на улице есть бочка с водой. Хотя бы вытрем его, а то он весь взмокший. Цзыньи тут же срывается с места, направляясь исполнять просьбу. Когда он наконец возвращается и начинает осторожно вытирать лицо Вэй Усяня, тот железной хваткой вцепляется в его руку, смотрит обезумевшими глазами с красными лопнувшими капиллярами и шипит: — Не трогай меня, ты, шавка Вэньская! Пока адепты пребывают в недоумении и испуге, Вэй Усянь вновь валится на подушки и шепчет что-то. — Да знаю я, знаю, что ничтожество и во всём виноват! Не трогайте их, не смейте, — срывается с его сухих губ, и Цзян Ваньинь на время забывает про артефакт в собственных руках. — Не трогайте мою семью, нет! Дядя Цзян, госпожа Юй, шиди, шимэй… Нет, не надо… А-Чэн… А-Чэн! — Я здесь, идиот, — Цзян Ваньинь хватает его за запястье, и Вэй Усяню на пару мгновений становится легче. Но ненадолго. — Нет-нет-нет, А-Чэн, ну куда ты опять смылся?! — бормочет он и раздражённо бьёт по кровати кулаком. — Вэнь Чао, тварь! Я убью тебя, клянусь! — У вас есть сигнальные огни? — обращается Цзян Ваньинь к Ланям, не прекращая сжимать чужое запястье. Он не говорит, что Вэй Усяню нужен Лань Ванцзи, не говорит, что не знает, как ещё успокить бывшего брата, он никогда не сможет этого сказать, но, кажется, это видно по его лицу. В следующий миг Сычжуй, ударив себя ладонью по лбу, срывается и несётся на улицу, чтобы выпустить сигнал. Когда он возвращается, вместе с ним наконец является и Цзинь Лин с лекарем. Осмотрев Вэй Усяня, целитель выдаёт приговор: проклятье, заставляющее человека вновь и вновь переживать самые ужасные моменты своей жизни. Его никак не снять, оно пройдёт само со временем — примерно через несколько часов — но все эти часы пострадавший будет тяжело бредить, не в силах вырваться из своего кошмара. Цзян Ваньиню даже жаль Вэй Усяня: кому как не ему знать, что именно будет видеть тот в своём бреду, что именно ему вновь придётся испытать. Уходя, целитель бросает напоследок, что присутствие близких людей поможет хоть немного убавить страдания. Саньду Шеншоу передаёт заботу о когда-то брате юношам, что теперь Вэй Усяню намного ближе его самого, и встаёт в стороне, внимательно прислушиваясь, что именно он шепчет, не в силах заставить себя выйти прочь. Молодые люди всё ещё несколько ошарашены: они впервые видят Вэй Усяня, показывающего такие эмоции, как страх, страдание, сожаление. Обычно он весел, шутит беспрестанно в любой ситуации, а теперь… Вдруг Вэй Усянь истошно вопит, будто его режут. Лань Сычжуй и Лань Цзиньи хватают его за руки, сев по обе стороны на кровати, Цзинь Лин, стоя в изголовье, осторожно вытирает пот с лица, а Оуян Цзычжэнь, устроившись в ногах, крепко держит ступни, чтобы Вэй Усянь никого ненароком не покалечил: ни себя, ни окружающих. Лицо пострадавшего искажается болезненной мукой, и он кричит, срывая голос, несколько минут кряду. — Давай, Вэнь Цин, — хрипло шепчет он, когда орать больше не в силах. — Давай, ты же лучший лекарь, ты сможешь. Всё получится. Всё равно, что никто этого раньше не делал, ты сможешь. С ужасом Цзян Ваньинь понимает, какой именно момент переживает сейчас Вэй Усянь. Пересадку Золотого Ядра. — Кажется, я понял, на что это похоже, — задумчиво и слегка испуганно говорит Цзиньи, когда Вэй Усянь немного затихает и только скулит от боли. — Помните имение Бай, Белую Комнату и призрака героя, что победил Железного Крюка? — Да, точно, — подхватывает Сычжуй. — Он всё никак не мог упокоиться, пока не накричался за все страдания, что испытал перед смертью. Думаешь, с учителем Вэем происходит то же самое? — Ну, не то же самое, но подобное, — подаёт голос Цзинь Лин и на миг отвлекается от тряпки. — Дядя Цзян рассказывал, что после падения Пристани Лотоса Вэй Усянь вёл себя на удивление хладнокровно, и несколько минут назад он, кажется, вновь оказался в тех воспоминаниях, но истошно вопил. Быть может, он тогда сдерживался, а сейчас мы слышим его внутренний голос тех времён? Вэй Усянь вновь срывается на крик, переходящий в рыдания и обратно, скулит от боли, загнанно дыша да жмурясь. У Цзян Ваньиня холодок бежит по коже, когда он это слышит и вспоминает слова Вэнь Нина. Вэй Усянь тогда пребывал в сознании, его резали на живую, без каких-либо отваров. — Дядя Нин рассказывал, — тихо-тихо начинает Сычжуй, когда очередная вспышка проходит и про́клятый на несколько мгновений успокаивается, — что тогда, во время операции по пересадке Золотого Ядра, учитель Вэй старался вести себя как можно тише, чтобы не мешать Вэнь Цин. И даже когда она обрезала его духовные каналы и извлекала из него ядро, он не пискнул, лишь перегрыз деревяшку, которую держал во рту, и искусал в кровь губы. Думаю, ты прав, Цзинь Лин. — Ради хоть кого-нибудь, вы можете замолчать? — не выдерживает Цзян Ваньинь. Слушать такие подробности ему чертовски больно. Юноши испуганно глядят на него, вскинув головы. Встретив его тёмный взгляд, они и вправду замолкают, только смотрят на своего учителя — подумать только, этот обормот — и вдруг учитель! — с тревогой и долей интереса. Вэй Усянь принимается бормотать угрозы и проклятия, покрывает отборными ругательствами свинью Вэнь Чао, и в тот самый миг, когда он вновь заходится воплем ужаса, в своём кошмаре с огромной высоты падая на Луаньцзан, в этот самый миг, будто просвет в чёрных ураганных тучах, в комнату заходит Лань Ванцзи. Бегло осмотрев присутствующих, он взмахом руки просит юношей отпустить Вэй Усяня, приподнимает его с подушки, садится на кровать, опираясь спиной на изголовье, и осторожно укладывает мужа на свою грудь, пристраивая голову на плечо и осторожно обнимая. В его руках Вэй Усянь на мгновение затихает, успокаиваясь, но тут же проклятие вновь берёт над ним власть — и он истошно орёт от фантомной боли давно сломанных и сросшихся вновь костей, клянёт каких-то ворон да шипит на распоясавшихся духов, сводящих с ума своими криками. Обхватив пальцами его ладонь, Лань Ванцзи принимается ласково поглаживать кожу и наконец обращает внимания на остальных заклинателей в комнате. — Что случилось? — спокойно спрашивает он, и только бешено горящие глаза выдают его переживания. Лань Сычжуй рассказывает всё, потратив на повествование вдвое меньше времени, чем наследник Оуян, и смотрит на отца с тревогой. — Ханьгуан-цзюнь, с учителем Вэем всё будет в порядке? — неуверенно спрашивает он, и его друзья вторят ему обеспокоенными взглядами. — Разумеется, — мягко отвечает тот и невесомо касается губами мужниной взмокшей макушки. — Я уже встречался с подобным. Проклятие должно рассеяться после того, как он переживёт все свои кошмары. — А до того времени он будет вот так мучиться? — с сочувствием в голосе интересуется Оуян Цзычжэнь. — Да, — коротко отвечает Лань Ванцзи и больше не обращает на них внимания. Вэй Усянь проклинает вэньских псов, покрывает бранью всю войну в целом, злится на сводящую с ума тёмную энергию и бессознательно льнёт ближе к мужу, ища в его надёжных руках спасения и защиты от своих демонов. Лань Ванцзи, не переставая мягко поглаживать его кисти, глядит на Цзян Ваньиня с предупреждением, безмолвно веля не приближаться. Осознание этого больно и неприятно скребёт в душе Саньду Шеншоу, сворачивается клубком горечи в горле. — Не знаю уж, что ты обо мне думаешь, — устав терпеть холодный тяжёлый взгляд, говорит он, — но я не стану ему вредить. Я рад, что он с тобой. Рад, что теперь есть кому об этом недоумке позаботиться. — Спасибо, — кивает Лань Ванцзи и, чуть подавшись вперёд, прикасается щекой к мокрой от слёз щеке Вэй Усяня. Если бы кто-то спросил его, что он думает о только что сказанном, он бы честно, в своей манере никогда и ни за что не лгать, ответил, что тоже рад. Рад этому хрупкому, словно первый лёд на осенних лужах, перемирию. Рад, что у его любимого Вэй Ина ещё на одного врага меньше. — Нет! — кричит вдруг Вэй Усянь, до боли, до алых следов-полумесяцев от ногтей вцепляясь пальцами в руки мужа и вновь захлёбываясь в рыданиях. — Нет-нет-нет! Что ты наделал?! Зачем?! Цзысюань! Нет, я не хотел, не хотел, я лишь хотел увидеть шицзе и А-Лина, я не хотел этого, пожалуйста, нет! Цзинь Лин вздрагивает и вскидывает голову, слыша о себе самом и своих родителях, в глазах его застывают слёзы. Цзян Ваньинь поджимает губы, не понимая, как мог ненавидеть Вэй Усяня за это. Как мог думать, что тот убил любимого мужа своей шицзе специально. Лань Ванцзи только сильнее прижимает бьющегося от боли супруга к себе, будто надеясь вплавить в собственное тело, стать с ним одним целым, забрать себе чужие страдания. — Диюй ждёт тебя, Цзысюнь, — мрачно шепчет Вэй Усянь, не переставая лить слёзы обиды, боли и отчаяния. — Ты лишил меня последнего шанса на счастье, так гори в демоническом пламени веки вечные! Вэй Усянь сворачивается на широкой груди Лань Ванцзи в клубок, поджимает колени к подбородку, обхватив их освободившимися руками, и принимается рыдать ещё горьче, становится вдруг маленьким и хрупким, как никто другой нуждающимся в защите и поддержке, шепчет просьбы чего-то не делать, куда-то не ходить. Лань Ванцзи обнимает его за плечи и утыкает носом в свою шею, надеясь дать необходимое тепло. Ворот его одеяния постепенно становится мокрым. Через несколько мгновений плач Вэй Усяня взметается пущеной стрелой, осколками рассыпается и перетекает в истерический хохот, хохот обезумевшегося отчаявшегося человека, который видит для себя лишь одну дорогу — в могилу. Вэй Усянь смеётся сквозь слёзы, перемежая всё это с бранью. — Чего ты хочешь меня, Лань Ванцзи? — бормочущий голос слишком холоден, и обращение к мужу чужое, давно между ними забытое, холодное и колючее. — Хочешь судить? Убить своей рукой? Ты всегда ненавидел меня, так давай! Убей! Нам обоим легче станет! По щеке Лань Ванцзи тоже бежит слеза, он жмурит глаза и тяжело сглатывает, шепча любимое имя. Ученики, привыкшие к тому, что эти двое — не разлей вода, всегда вместе, с полувзгляда друг друга понимают — озадаченно смотрят на своего наставника, не в силах поверить, что между ними и такое было. Шёпот Вэй Усяня очередным горьким «Нет!» обрывается, лицо его на миг стекленеет, а потом искажается гримасой невыносимой боли и неверия. — Шицзе! — кричит он, дёргаясь всем телом. — Нет-нет-нет, как же… Нет! Это невозможно! Нет! Все в комнате догадываются, что теперь он видит в своём бреду. Кровавая баня Безночного города. Смерть Цзян Яньли. Вэй Усянь снова заходится в рыданиях, через всхлипы бормоча что-то о том, что Лань Ванцзи не стоит ему помогать, не стоит пачкаться об него, что нужно просто оставить его одного в ожидании неизбежной смерти. А потом — ужасающий вопль нечеловеческой боли. Вэй Усянь умер, растерзанный собственными мертвецами на мелкие кусочки. Накричавшись и сорвав голос, про́клятый затихает, безвольной куклой падает в объятия мужа, закрыв опухшее от слёз лицо гривой волос. Лань Ванцзи сам едва не плачет в голос, тоже потерявшийся в давних кровавых воспоминаниях. Давящую тишину нарушает Лань Цзиньи. — Так, э… Он должен скоро очнуться? Или проспит до рассвета? — Я не знаю, — честно говорит Лань Ванцзи, покинув омут своих безрадостных мыслей. — По словам брата, я лежал без чувств до рассвета. Был ещё один случай, и тот человек очнулся вскоре после окончания кошмаров. Точно сказать нельзя. — С тобой тоже такое было? — удивлённо спрашивает Цзян Ваньинь, не веря, что такой заклинатель, как Ханьгуан-цзюнь, может поймать на себя такую гадость. — Да. Лет тринадцать назад, — последовал равнодушный ответ. В те годы Лань Ванцзи болезненно переживал гибель Вэй Усяня, восстанавливался после наказания дисциплинарным кнутом и, если быть честным, в некоторые дни, когда горе затмевало разум, искал смерти. Но был Лань Сичэнь, который вытаскивал младшего брата из всех передряг почти за шкирку, как нашкодившего котёнка. Убиться самостоятельно Ванцзи никак не мог, потому что это шло вразрез с нравоучениями дяди и всех старейшин вместе взятых, а ещё для него самого это было всё равно что признанием собственной слабости перед жестокостью бытия, символом того, что он окончательно сдался. Поэтому приходилось изгаляться да искать различные другие способы лишиться жизни. Через некоторое время Вэй Усянь вновь шевелится, вот только, к растерянности всех, не приходит в себя. Нет, он вновь начинает бредить: снова сжимается в клубочек, закрывая голову руками, тихо-тихо всхлипывает и шепчет что-то про собак. Глаза Лань Ванцзи расширяются от страха, он хватает супруга за запястья и принимается передвать ему духовные силы. Энергия бешеным потоком льётся между ними, её столько, сколько многим заклинателям послабее и не снилось, а Лань Ванцзи без всяких сомнений да сожалений щедро делится ею. Видя это, Цзян Ваньинь понимает, что что-то пошло не так. — Зачем ты это делаешь? — осторожно спрашивает он, подходя ближе к кровати. — Он пошёл на второй круг, — быстро отвечает Лань Ванцзи, не прекращая поток ци, наоборот, лишь увеличивая его. — И что в этом такого? — недоумённо хмурится глава ордена Цзян. — В прошлый раз, когда он всё это переживал, это в итоге убило его, — тихо-тихо говорит Сычжуй и вопросительно глядит на отца, ожидая подтверждения или опровержения своей теории. — Именно, — роняет Лань Ванцзи. — И сейчас подобный риск велик. В его руках Вэй Усянь бьётся в конвульсиях, лихорадочно пытаясь выбраться из цепких лап кошмара, и никакой пользы от вливаемой в него духовной энергии незаметно. — Он истощён, — тихо говорит Лань Ванцзи со всё больше возрастающим страхом в голосе. — Того, что я способен ему дать, не хватает. Проклятие слишком крепко держит его, он не может вырваться. — Мы можем помочь! — хором восклицают юноши, протягивая руки в сторону Вэй Усяня, готовясь делиться с ним своими силами. — Не можете, — горько качает головой Лань Ванцзи и утыкается лбом в дрожащее плечо мужа. — Он не примет вашу энергию, она ему мало знакома. В лучшем случае Вэй Ин просто отдаст её обратно, а иначе — его состояние ухудшится. — Я могу помочь, — уверенно подаёт голос Цзян Ваньинь, подходя к кровати. — Во мне его Золотое Ядро, его энергия. Он знает её. Верно? — в его голосе можно расслышать едва заметный вызов, и глаза горят предупреждением. — Возможно, Вы сумеете сделать даже больше, чем я. Лань Ванцзи немного отклоняется назад, переворачивая кисти так, чтобы взять Вэй Усяня за руки мог и Цзян Ваньинь. Тот садится на кровать рядом с бёдрами бывшего брата, цепляется мелко дрожащими от волнения пальцами за непривычно тонкие и хрупкие запястья, принимается делиться своей энергией — не менее щедро, чем сам Лань Ванцзи. С ужасом он ощущает, как она исчезает практически без следа пользы, ухая в слабое недоразвитое Золотое Ядро Вэй Усяня, будто в бездонную яму. Через некоторое время Вэй Усянь успокаивается, растекается по крепкой и надёжной мужниной груди, но теперь он не без сознания, он просто крепко спит, утомлённый долгими пытками собственного сознания. Цзян Ваньинь отнимает руки, позвляя Лань Ванцзи удобнее расположить пострадавшего в своих объятиях. — Пойдёмте, — Цзян Ваньинь машет ладонью, давая юношам знак следовать за ним. — Не будем вам мешать, — едко, с насмешкой ухмыляется он, напоследок, уже от дверей, глядя на Лань Ванцзи. — Спасибо, — нисколько не стыдясь своей благодарности за помощь самому дорогому человеку, за прощение, за шаткий мир, кивает тот и крепче обнимает Вэй Усяня, сползая по кровати ниже, ложась, как положено, и устраивая голову мужа на своей груди, как на подушке. Цзян Ваньинь и квартет подростков выходят прочь, плотно притворяя за собой двери, и глава ордена Цзян уже собирается наконец пойти в свои покои, чтобы выспаться, а устройство нежданных гостей свалить на плечи племянника, когда Лань Сычжуй вдруг сгибается пред ним в поклоне. — Сычжуй, ты чего? — удивлённо шепчет Цзинь Лин. — Я приношу главе ордена Цзян благодарность от своего имени и имени своего наставника, Вэй Усяня, — чинно начинает тот. — Спасибо за помощь. Вы можете положиться на мою признательность: если выйдет возможность, я без раздумий заплачу цену, которую Вы назначите. — Ну, хватит, — Цзян Ваньинь поднимает юношу за руки и пристально смотрит в его глаза. — Не нужно, молодой господин Лань. Я помог не в ожидании благодарности, а потому, что так до́лжно. Как бы ни складывались обстоятельства, что бы я ни испытывал, Вэй Усянь был моим братом, он отдал мне самое дорогое, что у него было. И помочь ему, если он вдруг поймал собой проклятие — это моя обязанность и долг. Не стоит благодарности. — А благодарность Ханьгуан-цзюня ты принял, — фыркает Цзинь Лин. — Он благодарил меня не только за то, что я сделал сегодня, — с ухмылкой качает головой Цзян Ваньинь, глядя на непонимающие лица адептов. — Он благодарил меня за последствия, которые могут быть. За наше робкое примирение. За то, что не требую отдать Вэй Усяня ради расправы или мести. Цзян Ваньинь молчит некоторое время, рассматривая на задумчивых юношей, и вдруг роняет счастливо-грустный, довольный примирением и горюющий по безвозвратно ушедшему прошлому смешок. — А-Лин, — говорит он, опуская тяжёлую, всё ещё пульсирующую от недавно пронёсшегося по каналам мощного потока энергии ладонь на по-мальчишески острое плечо, — проводи своих друзей в гостевые покои. Сегодня мы Вэй Усяню уже ничем помочь не сможем, только зазря будем действовать Лань Ванцзи на нервы своим присутствием. Пойдёмте, они сами справятся. А утром, я уверен, этот негодник, как раньше, будет действовать всем на нервы. И они все вместе уходят, оставляя супругов в любящих объятиях друг друга. А наутро, как и предсказывал Цзян Ваньинь, Вэй Усянь ведёт себя как ни в чём не бывало, подшучивает над своими учениками, заливисто смеётся, и только синяки под глазами да то, как Лань Ванцзи время от времени придерживает его за плечи, выдают, что с ним произошло что-то страшное. Ну, и ещё задумчивый взгляд обоих супругов, направленный на главу ордена Цзян. А тому что остаётся делать? Он только кивает на незаданный, неозвученный, похороненный в глубине зрачков брата вопрос: «Ты действительно принял?» Не забыл, не простил, не понял, но принял то, что всё произошедшее — вина не одного лишь Вэй Усяня, и спускать на него за это всех собак неправильно. И дальше… Да, по-прежнему всё быть не сможет, это нереально, дорога к беззаботному юношеству давно осталась позади, заросшая травой невзгод. Но, пожалуй, быть друзьями они всё ещё способны…