Dragonfly

      «Осенью все истерзанные летом души

вновь обретают свой дом»

      Знакомый лес встретил Хосока, как доброго друга, раскрыв пушистые ветви деревьев в объятиях и приветливо зажурчав чистой водой ручья. На лице молодого человека растянулась полная блаженства и внутреннего покоя улыбка. Он не бывал здесь уже больше недели, и в районе грудной клетки зародилось и с каждым днем развивалось ощущение потери чего-то особо важного, нужного. Казалось, стоит ему прийти обратно и вместо высоких деревьев и освещенных солнцем полян он найдет лишь пепел и прожженную траву. Но, когда Чон вечером со всех ног примчался на заветное место, лес все еще стоял и с его последнего визита будто бы совсем ничего не изменилось. Блондин, не сдержавшись, поднял ладони и широко помахал высоким деревьям, раскинувшим свои загребущие лапы во все стороны. По ветвям выше игриво проскакал совсем маленький, едва зародившийся ветерок, и листва раздалась ответным на приветствие шёпотом. Хосок коснулся самыми кончиками пальцев одного из стволов, ощущая под кожей знакомую шероховатость высохшей под солнцем коры. Появилось желание присесть, опереться спиной о дерево и проспать так до самого вечера, пока не придет пора возвращаться домой. Но Хосок здесь был не только из-за красивого пейзажа и свежего воздуха. Он уверенно продолжил свой путь по витиеватой тропинке, наслаждаясь шумом ручья, который был все ближе и ближе. Переливающаяся мелодия водных капель вознеслась над землей, пролетела между листьями, не позволяя деревьям ухватить её за хвост, спряталась в разросшихся кустах и хитро выпрыгнула из своей засады на парня, игриво затекая ему в уши и щекоча всё изнутри. Чон притворно закрыл одно ухо ладонью и изобразил удивление на своем лице от такой наглости, но уже через несколько секунд заливисто засмеялся, объединяясь с ней в звучании. Когда он вышел на запомнившуюся ему во всех деталях поляну, Хосок уже знал, что за ним наблюдают. Таинственный друг был везде сразу: в высокой траве, во влажных от речной воды камнях, в слегка распустившихся бутонах небольших цветов. Он подглядывал, перебегая на новое место для пряток каждый раз, когда гость делал шаг по тропе. Чон вновь растянул губы в улыбке и, тряхнув белобрысой головой, рухнул прямо на траву рядом с большим, разросшимся клёном. Та встретила его свежим запахом зелени и легким хрустом стебельков. — Юнги-и-и, выходи-и, — заговорщически произнес парень, прикрывая глаза ладошкой. Через несколько секунд в паре метров послышалось знакомое шуршание легких крыльев друг о друга — характерный звук того, что Мин складывает их и расправляет вдоль спины. Он еще никогда не позволял Хосоку взглянуть на свои крылышки в раскрытом виде и каждый раз краснел и отворачивался, когда тот просил, практически умолял показать их во всей красе. Когда трава рядом так же, как и прежде, захрустела от веса второго тела, Чон открыл глаза, прищуриваясь и вновь привыкая к яркому свету летнего солнца. — Привет, моя маленькая стрекоза. — Чон Хосок, тебе стоит прекратить называть меня так… — Как? — Неформально. — Что ты имеешь ввиду-у-у? — Хосок развернулся на бок и теперь смотрел на Юнги во все немного выпученные глаза. Тот не смог сдержать улыбку перед таким, казалось бы, взрослым, но похожим на дитя человеком. — Что у меня есть имя и ты прекрасно его знаешь. Будь добр использовать его в наших разговорах. — Хорошо, Мин Юнги. Но помни, что ты просто старомодный сверчок. — Что ты… Хосок засмеялся и вновь откинулся на спину, катаясь по земле от безудержного приступа веселья. Юнги лишь громко цокнул и тоже лег на траву всем телом, уставившись в медленно, почти незаметно плывущие облака. — Интересно, если залезть на этот клён, сможем ли мы протянуть руки и коснуться их? — Чон поднял ладонь, будто бы примеряясь. — Мне кажется, они мягче, чем моя перьевая подушка. — Однозначно мягче. — А что если… Что если они мягче даже большой порции сладкой ваты? Юнги нахмурился. — Той, что ты приносил мне в прошлый раз? — Ага, клубничной. — Нет, тогда, думаю, вата все же была мягче. Хосок удовлетворенно кивнул и прикрыл глаза. Парень любил этот лес, эту поляну и место рядом с клёном, которое стало «их местом», за то, что мог ненадолго полностью отвлечься от взрослых проблем, постоянной суеты и необходимости принятия серьезных решений. Рядом с ручьём и в компании Юнги Хосок забывался, нырял в ощущение свободы без обязательств и правил. Лишь он и этот странный, абсолютно не вписывающийся в картину серьезного серого города, где жил Чон, парень со стрекозиными крыльями за спиной. Они вдвоем могли провести целый день, ни на секунду не замолкая и обсуждая все на свете или, наоборот, лёжа тихо-тихо и думая каждый о своём. — Как твоя работа? Доделал прошлый заказ? — О, нет, еще не успел. Мне оставалось совсем чуть-чуть, но я оказался в тупике и никак не могу из него выбраться, — разочарованно развел руками в воздухе Хосок. — Что такое? — Заказчик хочет, чтобы главный злодей выглядел точно так, как он описал, но я… — Никак не можешь его таким нарисовать? — Угу. Просто понимаешь, — от возмущения он резко вскочил, чем заставил расслабившегося Юнги едва вздрогнуть, и теперь, сидя, активно жестикулировал руками, — там настолько ужасное описание, что если я нарисую такого персонажа, все дети потом будут спать с включенным светом и бояться ходить по дому одни. Я просто не могу взять на себя такую ответственность. — Ох, Чон Хосок. Ты же сам говорил мне, что желание заказчика должно быть прежде всего, ведь он придумывает, а ты лишь воплощаешь его идеи на листе бумаги. — Это да, но… Не знаю. Детские сказки должны оставаться волшебными и приятными, совсем не пугающими. А он хочет, чтобы я нарисовал этот кошмар. Я не за свою репутацию волнуюсь, понимаешь. Просто не хочу, чтобы дети такое видели. — А ты нарисуй его таким, какой он должен быть по описанию автора. А потом возьми и чуть-чуть поправь, где нужно. Сделай его героя, но более мягким. Это то же самое, если мне покрасить волосы в… предположим, мятный. Я буду все тем же Мин Юнги, но уже более похожим на милую маленькую черничку, что выросла под ярким солнцем. — Ах, Юнги. Ты такой романтичный. — Ты говоришь мне это каждую новую встречу. — Потому что каждую нашу встречу ты мне об этом напоминаешь. — Вовсе я не романтичный. — Но мне это нравится в тебе. Когда Хосок повернулся к другу, он заметил легкую краску на его мягких щеках. Или то бледная кожа отсвечивала цветами так быстро наступающего им на пятки заката?

***

      Приходить на «их место» раз в неделю стало для Хосока чем-то более чем привычкой, скорее необходимостью. Он ощущал, как его тело полностью обволакивало комфортом, когда оказывался в окружении деревьев и Юнги. Знакомство с неизвестным созданием леса перетекло в крепкую дружбу, и, хотя тот обычно ничего про себя и свою жизнь не рассказывал, общение с Мином согревало что-то внутри, под самыми ребрами и ниже и дарило легкость. Иногда, когда Хосок лежал рядом с Юнги, ему казалось, что он вот-вот взлетит и станет одним из этих мягких, пористых облаков, а его другу останется лишь наконец распустить перед ним свои крылья и тоже отправиться к небу, догоняя. Чон вернулся уже через несколько дней, как и обещал Юнги при последней их встрече. Наступили долгожданные выходные, и парень мог провести в лесу целый день, пока не начнут сгущаться сумерки, прогоняющие его из солнечного теплого оазиса в душный бесцветный город. Когда Хосок вышел на поляну, Мин уже сидел, опираясь о ствол клёна и разглядывая что-то в руках. Он держал ладони в форме лодочки и совсем не замечал присутствия друга, увлеченный собственными мыслями. Чон аккуратно придвинулся ближе, вытянул шею в попытках разглядеть что-то, настолько заинтересовавшее обладателя тонких крыльев. Но тот резко захлопнул ладони и спрятал их за спиной, поднимая голову и прищурено разглядывая гостя. — Ты сегодня рано. — Решил провести с тобой весь свой выходной, стрекозка. — Чон Хосок, каждый раз одно и то же. — А что я поделаю? Уж очень они мне нравятся, — он ткнул пальцем в сторону крыльев и тихонько хихикнул, когда Юнги отвел взгляд в сторону и, завозившись на месте, попытался посильнее спрятать их за спиной. — Э-эй, ну и зачем ты их прячешь от меня. Я же хочу смотре-еть. — Обойдешься. — Ладно, тогда рассказывай, что ты тут так усердно разглядывал, пока меня не было. Ах, Мин Юнги, неужели у тебя есть секреты от меня? — он притворно надул губы и сложил руки на груди. — Это… Не секрет. Я просто хотел убедиться, что с ними все в порядке до того, как ты придешь. — О чем это ты? — Чон присел на карточки перед другом, заглядывая в темные глаза, похожие на еще не изученную ни одним исследователем глубину океана. Этот естественно прищуренный взгляд, схожий со взглядом кого-то из рода кошачьих хитрюг, хватал за грудки и, насильно притягивая ближе, не отпускал. Хосок еще ни разу не смог отвести глаза первым, предоставляя всю самую тяжелую работу Юнги. — Это тебе, — Мин аккуратно вытащил все еще соединенные руки из-за спины и протянул ему, раскрывая и демонстрируя содержимое. В ладонях лежала горсть пышущих цветом ягод земляники. Казалось, кто-то взял маленькую кисть и добротно покрыл их несмываемой краской — настолько они были красными. В нос ударил запах свежести, как после утренней росы, и сочной сладости. Хосок не сдержался, протянул руку, ловко подхватил пальцами одну, самую маленькую ягодку и закинул её в рот. Он смаковал её несколько секунд, пока ягода не растаяла полностью, заполняя его слюну райским летним вкусом. — Она… Все это время молча наблюдающий за каждым движением друга Юнги напрягся в плечах и чуть подался вперед от волнения. — Что? Что такое? Прости, я пытался выбирать самые свежие, омытые утренней росой, налитые вкусом, но мог что-то проглядеть. Я такой неуклюжий… Было забавно наблюдать, как обычно спокойный и возвышенно разговаривающий Мин болтал несвязную чушь и ерзал на месте, еще раз разглядывая каждую ягодку со всех сторон. Однако, от осознания, что друг так сильно старался ради него, внутри зарождалось что-то еще кроме хихиканья. Это что-то покалывало кончики пальцев, проходило по тонким линиям вен вверх и спутывалось в один большой щекочущий внутренности клубок, от которого исходили приятные телу пульсации тепла. Таким Юнги и был — теплым. Хосок протянул руку и легко коснулся сияющего на утреннем солнце плеча, покрытого легкой полупрозрачной тканью. — Все в порядке. Она просто нереально вкусная. Настолько, что я потерял всякие слова в этой глупой голове. Спасибо, моя маленькая стрекоза. — Чон Хосок! Парень успел лишь выхватить из рук Юнги заветные ягодки, когда тот собрался замахнуться в его сторону.

***

      — Прошел уже месяц, как мы знакомы, представляешь? — Хосок мечтательно вздохнул и откинул голову на твердую кору клёна. Он нежно играл с длинными темными волосами Юнги, который аккуратно примостился на его коленях. Мин прикрыл глаза от удовольствия и изредка сжимался всем телом и совсем незаметно для друга трепетал крылышками, когда Чон пропускал пальцы сквозь пряди, прикасался к коже головы и вычерчивал узоры ногтями. Друзья провели весь день, плескаясь в прохладной воде ручья и изучая незнакомые жителю города тропки, поэтому сейчас, запыхавшиеся и мокрые, они позволили себе расслабиться в тени любимого дерева. И Хосок мечтал вот так вот уснуть, касаясь этого поистине волшебного во всех смыслах парня и видя его лицо перед собой, но не мог. Боялся, что, проснувшись, почувствует под своими ладонями лишь пустоту. — Да, Чон Хосок. Уже наступил июль. Ты начал приходить немного чаще, чем раньше. У тебя не так много заказов сейчас? — Я не хочу говорить об этом, — тряхнул головой Хосок так, что отросшая за последний месяц осветленная чёлка упала на глаза. Внезапно возникший под позвонками и пробежавший по спине мурашками позыв заставил Юнги поднять руку и, едва касаясь, убрать мягкие пряди. Мин поймал его взгляд, такой невинный и по-детски простой, что хотелось тут же обхватить его лицо, заключить всё его тело в объятия и в конце концов затискать до потери сознания обоих. Хосок с самого их знакомства был таким — открытым. Юнги мог поклясться, что и нескольких десятков часов ему бы не хватило, чтобы наглядеться в эти выпученные глаза. Когда они сталкивались взглядами, все бабочки этого леса, каждую из которых Мин знал лично, вдруг оказывались под его кожей, в животе, в сердце и пуще обычного трепетали своими широкими цветными крылышками. — Расскажи мне, что случилось. Почему ты всё больше времени проводишь здесь? — Ах, Юнги. По какой-то причине почти все мои заказчики отказались от работы со мной. Я… — Хосок долго подбирал слова, будто бы сам еще не до конца верил в происходящие в его жизни перемены. — Понимаешь, я жил этим, моя работа — любовь всей моей жизни, а сейчас… Со мной осталось всего несколько писателей, и я продолжаю рисовать для них, но это такая ничтожная часть всего того, что у меня было. Может… Я думал о том, мог ли кто-то меня оклеветать? Должна же быть причина, почему все они так резко отвернулись от меня… — Чон Хосок, я уверен, что ты рисуешь самые прекрасные иллюстрации, в которые влюбляется каждый ребенок, который их видит. Все образуется, вот увидишь. У каждого художника должен быть свой кризис. — Ты так думаешь? — Иначе он не считается истинным художником, — Юнги вглядывался в черты лица, обычно радостного и растянутого в широкой улыбке, но сейчас покрывшегося тенью тревоги и тяжелых размышлений. — Знаешь, тебе нужно нарисовать что-то очень красивое и показать это всему миру. Пусть все эти глупцы поймут, что потеряли самый ценный бриллиант среди иллюстраторов. — О… А знаешь, возможно, ты и прав. Возможно, если я нарисую что-то стоящее, многие писатели заметят меня и у меня появятся новые, куда более интересные и успешные заказчики. Но вот только… Что же мне такое нарисовать? — Тебе стоит подумать, что бы ты сам хотел передать в своем творении. — Я думаю, я должен нарисовать что-то поистине прекрасное. Что-то, что при одном взгляде вызывает в груди чувство абсолютной влюбленности и желание улыбнуться во весь рот. Мин Юнги, можно мне нарисовать тебя?

***

      Мин лениво покачивал ногой, кидая нечитаемые взгляды на парня, что скакал внизу, у самого ствола клёна. — Ну Юнги-и-и, ну слезь, пожалуйста! — Ни за что. — И что, мы теперь так и будем общаться на расстоянии нескольких десятков веток? — Хосок по-ребячески топнул ногой и уставился на друга, что уже не первую их встречу проводил в ветвях дерева и, очевидно, не собирался спускаться. — Да. — Ладно… Я не буду рисовать твои крылышки. Договорились? — Ты уже наточил свой карандаш на мои прозрачные крылья. — Господи, Юнги, я даже не знаю, сколько их у тебя, они же всегда сложены за твоей спиной, когда я прихожу. Как я нарисую без твоего разрешения? — Четыре. — Что? — Их четыре. Но не смей их рисовать! — Хорошо. Я буду рисовать тебя спереди, чтобы их не было видно. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда отвернись. Хосок послушно повернулся спиной к широкому клёну, после чего сразу же послышалось знакомое шуршание крыльев, а позже на плечо легла небольшая ладонь. Чон собирался обернуться, но друг сильнее сжал кожу под пальцами, заставляя того остаться на своем месте. — Чон Хосок, ты можешь ответить на мой вопрос честно? — Да… Юнги, что про… — Подожди. Чон Хосок, я могу тебя доверять? — Что за глупые вопросы… — Скажи. Хосок тяжело вздохнул, покачивая головой, отчего непослушная чёлка выбилась из-за ушей. — Я готов сделать всё, что угодно, лишь бы моя маленькая стрекоза доверяла мне. Я могу полностью открыть свое сердце, если в ответ получу хоть немного твоего. Я приму от тебя все, что ты захочешь мне дать, и буду за это благодарен каждому существующему в истории человечества богу. Да, Мин Юнги, ты можешь мне доверять. Блондин чувствовал, как рука на его плече несколько раз сжалась, будто бы Мин не решался сделать что-то, сомневался в задуманном. Наконец, пальцы легко проскользнули от плеча по руке ниже, и Хосок услышал, как трава шуршит от чужих шагов — Юнги отходил от него. — Чон Хосок, повернись ко мне, пожалуйста. Чон, как заколдованный какими-то волшебными чарами, обернулся к другу. Тот стоял, понурив голову и прикрыв глаза — Хосок даже с такого расстояния видел, как дрожат его ресницы от волнения. А потом взглянул за спину. Вместо привычно аккуратно сложенных в одну полосу он разглядел четыре опущенных прозрачных крыла. Как бы прощупывая почву, Хосок шагнул вперед. Остановился, позволил Юнги решать, что будет дальше. Другу понадобилось около минуты, чтобы взять себя в руки и кивнуть Чону, позволяя тому придвинуться ближе. Блондин в несколько широких шагов оказался рядом и уставился не верящим взглядом на дополнительные отростки за спиной Мина. Будто он не общался с ним уже почти два месяца, будто до этого Юнги был абсолютно обычным человеком с абсолютно чистым позвоночником. Сейчас существование этих крыльев казалось реальнее, чем когда-либо. Хосок не сдержался и протянул ладонь, фантомным движением проводя по самому краю одного из них. Казалось, что дотронься он под неправильным углом, и хитиновый слой не простит его ошибки, тут же сделает четкий надрез на его коже и пустит чужую кровь. Чон ощущал от друга легкую дрожь, которая обхватила все его тело. Он боялся, но доверял. В глазах что-то противно защипало, и Хосок громко шмыгнул носом. Юнги, который совершенно забыл про необходимость его организму воздуха, очнулся и тяжело вдохнул, хватая губами крупицы кислорода. Придя в себя, он зажмурился чуть сильнее и качнул крыльями вверх. Проверял. Убежит? Закричит? Хосок не сдвинулся с места, лишь продолжал слегка трясущимися руками водить по воздуху рядом с крыльями, не смея больше дотронуться. Мин приподнял крылья, расправил их чуть больше, показал Хосоку чуть больше. У того же глаза стали еще выразительнее — он не отрывал взгляда, полного восхищения, от прозрачных, почти незаметных стрекозиных крыльев. За верхнюю пару успело ухватиться не желающее уходить за горизонт солнце, отчего хитин поблескивал, переливался радужными пятнами, сиял волшебным мерцанием. Хосок нежно провел подушечками по линиям жилок, которые перескакивали друг через друга, объединялись, накладывались и создавали одну единую сеть. Юнги вздрогнул под его касаниями, издал тонкий писк и, Чон был уверен, залился краской. Блондин не знал наверняка, но почему-то всегда думал, что крылья являются одним из самых нежных мест друга. И то, как он сейчас трепетал под его руками, лишь подтверждало догадки. Хосок продолжал водить пальцами по жилкам, поглаживать самые края, рассматривать сплетения двух хитиновых слоёв. Чон Хосок успел прочитать так много сказок за свою карьеру иллюстратора детских книг, что от волшебства уже кружилась голова. Но ни одна из них даже рядом не стояла с его личной сказкой — с его волшебством по имени Мин Юнги.

***

      Хосок покачивался на ступнях, не находя себе места от волнения. Этим утром настенный календарь сообщил, что к ним исподтишка подобрался последний месяц лета. Их лета. Август встречал их обоих мыслью: «а что будет потом?». Останется ли в их жизнях этот волшебный оазис, если деревья сбросят листву, а ручей покроется кромкой первого льда? Останутся ли они в жизнях друг друга? Чон так и не узнал о Юнги больше, потому даже не подозревал, где тот живет, откуда он, как он переживает зиму. И переживает ли… Хосок тряхнул головой. Волосы становились все длиннее и постоянно лезли на уши и в глаза. Темные корни давно отросли, чисто белый цвет вымылся, оставив после себя лишь поблекший желтый. Он нашел Мина, склонившимся над ручьем. Тот тут же вздрогнул от внезапного появления друга. — Ты снова здесь? Разве ты не приходил вчера? — Да, я просто… Подумал, что это последний месяц лета и нам стоит проводить побольше времени вместе, знаешь. — Ох, Чон Хосок… — Т-ты против? Юнги как-то печально взглянул на Чона, осмотрел его с головы до ног. — Тебе не стоит появляться тут каждый день. — Почему это? — Знаешь, тогда мы быстро друг другу приедимся и в один день просто-напросто поссоримся и разойдемся еще до конца лета. — Это не так! — Чон Хосок, просто… Не стоит тревожить лес каждый день. Вот и всё. Мин поставил точку в разговоре, вновь наклонившись к ручью. Закипавший до этого Хосок не смог противиться столь милой картине — сосредоточенный на чем-то Юнги мог растопить любое сердце. Его кошачьи глаза становились еще более прищуренными, брови слегка сводились к переносице, а за спиной подрагивали ныне открытые перед ним крылья. Чон подошел ближе. — Что ты там делаешь? — Проверяю, как буйная вода обточила камни в ручье. Видишь? Вот здесь, смотри. У этого немного стесалось по бокам, а этот стал более острым. — И правда. Это всё вода сделала? — Верно. Знаешь, течение ручья чем-то похоже на течение времени. Время так же влияет на вас, обычных людей. Оно то бежит галопом, то притормаживает, но результат один — вы меняетесь. Прямо как эти камни. Время обтачивает, кого-то делает сильнее, кого-то проверяет на прочность, а кого-то сносит своим течением. Мин поднял взгляд от ручья на внимательно слушающего его Хосока. Он похудел.

***

      Хосок почувствовал, как его сердце заходится в безумном ритме и отбивает его все сильнее, все ощутимее. Во рту резко закончилась вся влага, функция слюноотделения просто-напросто отказала, когда он увидел Мина таким. Они здорово проводили время, в очередной раз обходя уже запомнившиеся наизусть тропки, и совсем не заметили, как набежали до тоски серые тучи и заволокли все небесное полотно. Через пару минут хлынул проливной дождь, который тут же вымочил каждую клеточку их тел. Укрытие нашлось сразу же — любимый и уже родной раскидистый клён. Хосок, запыхавшись от быстрого шага, рухнул прямо к стволу, тогда как Юнги остался стоять и безуспешно потряхивать волосами, очевидно, пытаясь их хоть немного высушить. И с того мига Чон больше не мог отвести свой так нагло изучающий друга взгляд. Всегда легкая, почти парящая над ним одежда сейчас впитала слишком много дождевой воды, отчего стала еще более прозрачной и прилипла к небольшому, хилому телу. Просвечивающая ткань обхватила тонкие руки и такие же ноги, почти лишенные всякого намека на мышцы, открыла миру каждый виднеющийся на спине позвонок. Но такой Юнги, всегда излишне бледный, будто светящийся на солнечном свете, и худой, с острыми выпирающими косточками и прищуренным темным, почти черным взглядом — такой Юнги был до невозможного прекрасен. Он походил на живую куклу из давних-давних времен, когда деятели искусства создавали абсолютно идентичных юным дворянинам фарфоровых куколок на заказ. Такой нежный, хрупкий, невесомый. Он напоминал мягкое парящее в воздухе белоснежное перо птицы, едва распустившуюся тускловато-розовую кувшинку на глади воды, аккуратно пробившийся крохотный росток, покачивающийся от любого дуновения ветра. Мин Юнги казался ненастоящим, казался грезой, иллюзией, миражом, что пришли на нетрезвую голову Хосока и исчезнут, как только из организма выветрятся веселящие пары алкоголя. Черные пряди тоже полностью намокли и завились еще большей волной, игриво упали на лицо друга, прилипая к коже. И лишь эта деталь казалась Чону самым сексуальным чудом, что он видел на свете. Чарующая муза Юнги, что кроме ощущения абсолютной нежности в сердце, несмотря на всю свою невинность, вызывала и горячий ком ниже поджелудочной. Мин бубнил себе под нос, впутывая пальцы в волосы и пытаясь тем самым хоть как-то вернуть им былую укладку, но волнистые пряди лишь тихо хихикали и продолжали с тяжестью спадать на лицо, уши, шею и оставлять после себя мокрые линии. И, когда Юнги обернулся к другу, надеясь поругаться на такой неожиданно пожаловавший в их лес дождь, Чон не смог сдержать слова, что так упорно рвались из самой грудной клетки все это время, желали вспорхнуть, расправить крылья на свободе и дать всем себя услышать. — Я влюблен в тебя, моя маленькая стрекоза. Мин тут же покрылся краской, совсем выбивающейся из окружающей их дождливой тоски своей яркостью, а потом и вовсе осветил весь лес, мягко улыбнувшись Хосоку.

***

      Они лежали на подсушенной агрессивным солнцем, которое, казалось, старалось выжать всё в последние деньки лета и сжечь добрую половину экосистемы, траве. Хосок аккуратно прижимался к боку друга, чувствуя под ладонями выступающие ребра и холодную кожу. Юнги в свою очередь обхватил плечи Чона одной рукой, пододвигая его еще ближе, будто старался совсем вжать его в себя, поместить под эти самые ребра и спрятать в сердце. Вторая перебирала жесткие поблекшие волосы, протягивая их между пальцами и всматриваясь в небрежный переход между натуральным и окрашенным цветами. Мин то и дело печально вздыхал, когда друг от распирающей его любви пытался буквально залезть на него, закидывал ногу, клал голову на грудь, оборачивал тело друга руками и ногами — каждый раз он понимал, насколько Чон стал худее. Ни одно из этих действий Хосока не приносило дискомфорта Юнги, ведь блондин уже так мало весил, и тяжести чужого тела почти не ощущалось. Мин отвел взгляд, пытаясь не разглядывать, не видеть впалые щеки и глазницы, осунувшееся лицо, выступившие косточки на плечах и ключицах. Он посмотрел вверх, вгляделся в многочисленные листья причудливой формы. — Чон Хосок. — М?.. — голос звучал отдаленно, Хосок боролся со сном. — Ты знал, что таких широких клёнов, как наш, не существует? — Что это ты имеешь ввиду? — Обычно эти деревья действительно вырастают очень высокими и наращивают себе объемную крону, под тенью которой мы столько раз с тобой прятались от палящих лучей солнца. Но, сколько бы клён ни рос, ствол его остается достаточно небольшим в обхвате. — Насколько? — Как у среднестатистических берёз. Таким, что только ты один сможешь обхватить больше половины, но все же не сможешь сцепить ладони вместе. — О… — Чон приподнялся на локте и внимательно оглядел большое дерево свежим взглядом. Честно говоря, по объемам оно больше напоминало молоденький такой баобаб, укравший от зависти столь интересные листочки у клёна. — Так значит, наш клён особенный? Только на нашем волшебном месте мог вырасти такой волшебный клён, а, Юнги? — Ч-что?.. Ох, да. Ты совершенно прав, Чон Хосок. Чон вновь полностью лёг и так же, как и прежде, прижался к хрупкому другу. — Знаешь, моя маленькая стрекоза. А ведь уже осталось меньше половины месяца. Скоро это солнце сожжет не только траву на нашей поляне, но и последний денёк лета. — И наступит осень… — Да. У меня такое странное чувство внутри. Могу я рассказать? — Конечно. Для этого я здесь, с тобой. — Мне кажется, что нечто грядет. Но я не могу ухватить понимание, что именно. Возможно, мне только предстоит узнать. Может, это что-то случится прямо первого сентября, а? А может, когда землю уже покроет самый первый тонкий слой снега. Но сейчас август. И я каким-то внутренним чутьем верю, нет, знаю. Знаю, что моя жизнь вскоре изменится. Я это чувствую прямо вот здесь, — он показал на левую сторону грудной клетки, задерживая там руку и прощупывая собственный сердечный ритм. — Что ж, если чувствуешь, то так тому и быть. Юнги нежно накрыл ладонь друга своей, тоже отдаленно ощущая слабые удары.

***

      — Юнги, я больше так не могу! Задремавший у ручья Мин тут же вскочил, расправляя крылья и планируя в страхе улететь. Но, как только он осознал, что его потревожил никто иной, как его Хосок, Юнги тут же опустил их обратно и исподлобья взглянул на явно взволнованного чем-то друга. — Чон Хосок, что произошло? Ты же был здесь буквально вчера. Ты обещал больше не приходить каждый день, помнишь? — Нет, я буду! Почему все вокруг думают, что могут решать за меня, что и когда мне делать? Чон разговаривал на повышенных тонах, отчего и без того маленький Юнги сжался еще больше. У Хосока глаза застилала неизвестная туманная дымка, линия скул стала совсем явной, бросающейся в глаза, губы обсохли, покрылись болезненной корочкой. Мин шумно сглотнул, пытаясь не разглядывать друга дальше, впадая в страх от того, что он уже видел. — Ты выглядишь совсем плохо. Что случилось? — Это… Это родители, Юнги. Мы с ними серьезно поругались, и я больше не хочу их видеть. Хочу быть рядом только с тобой, хочу приходить к тебе каждый день, каждую ночь. Хочу, чтобы ты был рад мне, а не спрашивал, что я тут делаю, — его голос сошел на надрывный стон, и он шумно закашлялся. — Почему ты поругался с ними? — Я?.. Это они поругались со мной! Они желают запереть меня, лишить моей свободы. Вот так вот пришли и сказали, что больше не позволят мне выйти из дома. Я взрослый самостоятельный человек, о котором они могли и не вспоминать по несколько недель, а тут вдруг пришли и говорят что-то о том, что «пытаются мне помочь». Представляешь, Юнги? Как, интересно, они собрались мне помогать, заперев в четырех стенах? — Чон Хосок, я думаю, они действительно хотят для тебя только лучшего. — Это неправда! Краем глаза Мин видел, как у друга трясутся руки — они буквально заходились в панической дрожи. Все тело, готовое в любую секунду рухнуть на землю, напрягалось из последних сил. Юнги тяжело вздохнул и, не говоря больше ни слова, направился ближе к другу и в конце концов, оказавшись рядом, крепко прижал того к себе. Позволил всем эмоциям, забившим сейчас дыхательную систему Чона, выплеснуться в его плечо, взорваться и медленно сойти на нет. Под пальцами чувствовалась ледяная кожа.

***

      В носу предательски защипало, и Хосок не смог сдержать навязчивые слезы, что, почувствовав веяние свободы, тут же задорно полились по поверхности щек. Мин Юнги, стоявший напротив, лишь мило улыбался своей теплой улыбкой, заготовленной задолго до этого дня, и прищуривался кошачьими глазами. — Не плачь, Чон Хосок. Лето не ставит точку в истории, оно лишь передает право повествования осени. Чон громко шмыгнул и попытался проморгаться, согнать секундную слабость маленького мальчишки и вернуться к образу сильного взрослого мужчины. Он все еще не понимал, что будет дальше с ними и с их местом. Что будет с маленьким Юнги, с его нежными крылышками, которые он поджимал сильнее к себя даже во время прохладного дождя — что уж говорить о грозных грядущих температурах осени. Но сейчас Мин сам стал источником тепла, разнося его по всей поляне и освещая её вместо неумолимо заходящего за горизонт солнца. Мин Юнги был его солнцем, собственным, таким, что можно поместить в кармашек и доставать в самые тяжелые дни. — Моя маленькая стрекоза… — Задай свой вопрос. — Что… Что будет дальше? Мы больше не увидимся с тобой? — Ох, Чон Хосок… — Юнги взял паузу, будто бы размышляя о своих последующих словах. — С чего же ты взял, что с началом осени всё вдруг закончится? Знаешь что… Приходи сюда уже завтра. Я буду ждать тебя на том самом месте. — Что? Ты обещаешь? — Увидимся под нашим клёном, — сказал Мин Юнги и заливисто рассмеялся, размахивая ладошкой перед собой, прощаясь с добрым другом.

***

«Наша память — удивительное явление. Она возвращает нас в самые яркие моменты жизни, когда вокруг абсолютная тьма»

      Чон Хосок бежал — от серости города, от надоедливого заказчика, от в очередной раз повысившей на него голос матери. Он уже давно пересек черту города, пробежал мимо какого-то небольшого посёлка на самой окраине и, когда остановился, чтобы рвано отдышаться, уже был в неизвестной ранее ему глуши. В пределах видимости было лишь дикое поле, встретившее его новой сочно-зеленой травой и кипами сухой, прошлогодней, что так приятно шуршала от каждого его шага. Чон не знал, куда он направлялся, не знал, где закончится его путь. Знал только то, что здесь, в полном отсутствии социума и городского шума и давления смог впервые за всю взрослую жизнь свободно вдохнуть полной грудью, позволить себе забрать в легкие как можно больше воздуха, побыть эгоистом и не оставить ни для кого другого. Прошло немало времени, и его ноги уже порядком гудели, когда новый поворот встретил его внезапно возникшим среди полей раскидистым лесом. Из владения деревьев так и веяло желанной свежестью, а где-то вдалеке вдруг послышался звук журчания воды — Чон был бы не против умыться от захватившей его липкости воздуха. Не раздумывая ни секунды, он шагнул внутрь. Под ногами кое-как проглядывалась тонкая тропинка, которая то и дело извивалась, пыталась запутать незваного гостя, бросить его в этих лесных дебрях и сделать одной из заблудших душ, что нередко водились в густых чащобах. Однако Хосок терпеливо пробирался глубже, выдерживал все испытания хитрой тропы и заслужил награду в виде просвета между ветками. Он ускорил шаг и вскоре оказался на ярко освещенной солнцем поляне. Это место выглядело, как райский оазис. В отличие от холодного, отталкивающего леса здесь все было покрыто теплыми солнечными лучами, будто сами божества благословляли эту поляну. А деревья, как главные защитники волшебства, прикрывали её своими ветвями, стволами, создавали абсолютную невидимость для чужих глаз. И главный генерал, командир всех этих древесных рыцарей, что выстроились по его приказу — раскидистый клён, дарующий лишь избранным, что заслужили его подарка, спасающую от солнечного света тень. Слух Чона не подвел его — теперь где-то совсем близко действительно доносился звук разливающейся жизнью воды. Он сделал еще несколько шагов, прежде чем увидел его — неукротимый ручей, готовый снести любую мелочь на своем пути и захватить её в увлекательное путешествие на своих потоках. А рядом с ним, опустив босые ноги в абсолютную свежесть, сидел прекрасный парень из самого сладкого сна. Хосок, как художник, всегда полагался на свои глаза больше всего — они были главным его инструментом. Но сейчас, когда перед ним сидела самая настоящая лесная фея из сказок, он, не веря, крепко зажмурился и усиленно потер закрытые веки так, что под ними появились яркие белые пятна. Но парень не исчез, когда он открыл глаза. Больше того, он в ужасе смотрел на Чона, что явно был тут чужим. Казалось, не скажи блондин хоть что-то, это создание тут же расправит крылья и улетит, предупреждая всё волшебство этого леса, чтобы оно пряталось по углам и норкам. — Меня зовут Чон Хосок. И ты самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни…

***

      Чон Хосок был известным иллюстратором детских сказок. За последние два года несколько верных подписчиков в его социальных сетях превратились в огромную клиентскую базу и ломящуюся от писем с просьбами обратить на них внимание почту. Он стал уважаемым человеком, его даже приглашали на несколько крупных литературных премий и мероприятий. В один момент даже семья, что по наступлении совершеннолетия забыла о существовании старшего сына, переехала поближе к нему и начала изредка интересоваться жизнью сына, протекающей белой полосой. Он проигнорировал первые несколько приступов жуткой мигрени, охватывающей весь висок долбящей изнутри болью и ненадолго лишающей его зрения на один глаз. Это всегда начиналось постепенно, как под замедленной съемкой. Сначала наступали легкая тошнота и гул в ушах, после них — пульсация в правой глазнице. Не успевал он оторваться от работы, как всю переднюю правую сторону черепа захватывала выбивающая все живое боль. Она пульсировала, наполнялась силой удара. Уже через пару минут на глаз наплывала пелена, а после и вовсе абсолютная темнота. Каждое лишнее движение только вызывало новый разряд боли и слабость во всем теле. И всякий раз ему приходилось лечь в кровать и возиться на ней, сдавливая голову в крепкие тиски собственных рук в попытках хоть как-то ослабить издевающуюся над его телом пытку. Конец всегда был один — он не засыпал, как уверял себя, терял сознание. В апреле ему диагностировали очаговое поражение височной доли мозга и развившееся на его фоне органическое бредовое расстройство. Прогноз был далеко не благоприятным, и Чона попросили оставить работу и придерживаться постельного режима, минимизировав всякие выходы за пределы дома. Слухи о жизненно опасной болезни иллюстратора быстро разнеслись по городу, тут и там зашептались о столь шумной новости. Родители тут же прознали и полностью перебрались в дом Хосока. Под угрозой смерти своего сына они действительно искренне пытались ему помочь и следили за приемом лекарств и полноценным отдыхом. Но Чон был бы не Чоном, если бы не проявил свою боевую натуру во всей красе даже в подобной ситуации. Спустя несколько месяцев начался кризис — у парня случился нервный психоз и, после того как разнес добрую часть собственного дома, он сбежал в неизвестном направлении. Его искали крупной поисковой группой с участием собак-ищеек, облазали весь город и близлежащие сёла. Нашли Хосока уже ночью — он лежал без сознания среди сухой полевой травы. Желтый свет фонаря кого-то из полицейских выхватил полную блаженства улыбку на его лице, что так и застыла на добрые несколько недель.       С того дня, третьего июня, Чон Хосок был госпитализирован и помещен в больницу под постоянный надзор медицинского персонала. Изначально рисунки были его отдушиной, в них молодой человек находил успокоение и тишину. Родители продолжали приносить ему письма с просьбами проиллюстрировать ту или иную сказку, и он с радостью брался за работу, старался, как мог, а после отдавал результаты обратно, опять же через семью. Однако, прознав о такой судьбе иллюстратора, многие писатели тут же отменили свои заказы. И вновь с ним остались всего двое-трое самых верных его последователей, что несомненно расстроило и без того неспособного на нормальное выражение эмоций Хосока, и он вовсе перестал рисовать. Стабильно раз в неделю-две они его теряли — Чон, нагоняя страх на всех, кто это видел, смотрел в одну точку и растягивал губы в полном удовольствии. Иногда его зрачки бегали по стенам, иногда возносились к потолку, но всегда возвращались к началу — абсолютно чистому листу скетчбука, который он не отпускал ни на секунду все время пребывания в больнице. Врач объяснил его семье, что галлюцинации стремительно развивались и из первоначальных вспышек света, гулких звуков и мерцающих теней превращались в целый мир, который он продумал до мелочей для того, чтобы спрятаться от жестокой реальности. Кроме того, он пояснил им, что во время отсутствия приступов Чон Хосок вероятнее всего не осознавал, где он находился — создавал вокруг себя что-то привычное и усердно в это верил. Вроде обычной жизни дома и ежедневной работы над иллюстрациями. Со временем Хосок зависал все чаще, галлюцинации посещали его как минимум раз в неделю. И каждый раз эта до ужаса пугающая расплывающаяся по его лицу улыбка. Август встретил его тяжким ухудшением протекания болезни. Чон отказывался от всякой еды, стремительно терял вес и здоровый цвет кожи, волосы его начали выпадать, а ногти обламываться. На лицо когда-то позитивного любителя сказок было больно смотреть — то был череп обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей. Родители пытались докричаться до него, пробовали вернуть его в хоть какое-то подобие реальности, объясняли, кто он и где находится, но тот реагировал лишь пустым нечитаемым взглядом и сведенными к переносице бровями. Из своего мира он уже не выходил, никакие из лекарств не приносили и малейшей толики облегчения. Единственное, что оставалось стабильным — с явным усилием приподнимаемые уголки губ и еле сдерживаемый в дрожащих руках скетчбук с все таким же чистым листом бумаги.       Осень вступила в свои права и забрала его душу. Во время утреннего обхода первого сентября в палате нашли лишь безжизненное тело с самой яркой за последние несколько месяцев улыбкой на лице. А рядом лежал скетчбук — на листе был изображен симпатичный молодой парень с прикрытыми глазами и усыпанными цветами обнаженными ключицами и плечами. В его темных волосах сидела совсем маленькая, еле заметная стрекоза, расправившая свои четыре крыла.

***

      — Эй, Чон Хосок! Давай полетаем! Всегда такой шумный и невыносимо милый мальчишка запрыгнул на друга со спины, заставляя того тут же подхватить его под коленки и удержать на себе, чтобы он не рухнул на школьную плитку. — Господи, Юнги-и-и. А если бы я не удержал? — ворчавший скорее от волнения, чем от недовольства Хосок все же покрутил радостно завизжавшего Мина, подкидывая его на своей спине. — Ну уж нет. Ты ведь меня люби-и-ишь! Я ведь твой лучший друг! — заканючил мальчик и, сильнее сжимая сцепленные на груди старшего руки, прижался носом к его затылку. — Когда-нибудь я и сам научусь летать, а ты будешь скучать по этим моментам, так что будь благодарен. — Обязательно буду благодарен всем своим сердцем. Юнги поднял одну ручку и провел пальцами по мягким прядям старшего. — Эй, а ты когда-нибудь думал о том, чтобы покрасить волосы? — О чем это ты? — Ну знаешь, ты такой весь крутой. Тебе бы пошёл какой-нибудь блонд. — Обязательно подумаю над этим, дорогуша. — Фу, не называй меня так! — Но мне нравится. — А мне нет! — Юнги завозился и с надутыми губами спрыгнул со спины своего друга. — Ладно, ладно. Скоро звонок, нам нужно успеть дойти до классов. — М-м-м, а чем мы займемся вечером? — Чего? — Ну, ты хотел бы провести вечер вместе? — Боже, Юнги, мы проводим каждый вечер вместе. Кроме тех, когда мы ругаемся, и ты прячешься от меня на чердаке своего дома, — Хосок хихикнул и потрепал темные волосы Мина. — А чем бы ты хотел заняться? — Ну-у-у… Как насчет собрать в огороде моей тетушки самые вкусные и спелые ягоды земляники? — Разве земляника уже пошла? — Ага. Она у нее какая-то специальная! Ранняя! Прозвучал звонок, и Чон засуетился, когда Юнги внезапно схватил его за рукав кофты и посмотрел прямо в глаза. — Мы ведь еще увидимся? — Юнги, дорогуша, что это с тобой? Я буду ждать тебя уже через пару часов в столовой, а потом в огороде твоей тетушки. Хосок почувствовал, как младший едва заметно сжимает и разжимает пальцы на его кофте, а потом все же отпускает и задорно отбегает на небольшое расстояние по коридору. Развернувшись, он улыбнулся во весь рот и, размахивая маленькой ладошкой, громко произнёс: — А все-таки я научусь летать, Чон Хосок!       Мин Юнги, ученика начальной школы, нашли во дворе сразу после урока. Получившие свободу на время обеда учащиеся выплыли на весеннее солнышко, и тут же кто-то истошно завизжал. Полицейские установили, что мальчик отпросился на уроке в туалет, пробрался на крышу и покончил с собой. Даже после смерти на его лице сохранилась легкая улыбка — он и правда полетел. Чон Хосок ожидал друга у входа в столовую и уже начал переживать, куда тот запропастился, когда услышал женский визг и увидел, как все присутствующие бросились к окнам. Ему понадобилось не мало времени, чтобы, расталкивая всех локтями, пробиться сквозь толпу и, наконец, выбраться на улицу. Ноги сами повели его к скоплению людей, собравшемуся вокруг чего-то. Чон почувствовал, как его тело с каждым новым шагом все сильнее бросает в холод и покрывает мелкой дрожью. Преодолев расстояние, что казалось в ту минуту вечным, он просочился между несколькими учениками и увидел его. Его самого милого и позитивного друга, который вызывал в нем неповторимые, по-детски невинные эмоции и ощущения. Его Мин Юнги. Хосок упал на колени, глаза наполнились самыми болезненными в его жизни слезами. И он плакал, плакал так долго, что в виске начало отдавать слабой пульсирующей болью, похожей на разжегшуюся и тут же потухнувшую искорку.