Сломанный цветок

      На руках бездыханное тело. Он уже не помнит, как долго сидит с ним на коленях. Воздух ощущается тяжёлым грузом, что давит на бывшего повелителя преисподней со всех сторон.       Ком в горле острый, ранящий слизистую оболочку глотки осколками. Словно только что он съел ложку мёда со стеклом. Вязкую, слишком сладкую, из-за чего во рту ощущается противно, а дыхание затрудняется ещё сильнее.       Глаза уже давно опухли, перестали видеть из-за скопившихся слёз. Он плакал над трупом, оплакивал его пока все вокруг продолжало жить и цвести, словно назло Люциусу. Где-то неподалеку щебетали птицы, птенцы громко и противно просили своих родителей есть. Деревья шуршали листьями, зелёными, сочными, живыми.       Мир смеялся, лишь сильнее раздражая того, кто так не хотел признаваться в том, что только что убил свою любовь. А только ли что?       Тело Лололошки уже давно остыло, оставалось теплым лишь там, где касалось тела Люциуса.       Лицо давно стало бледным, а направленные на бога глаза стали стеклянными.       Губы… Губы Лололошки были все такими же розовыми, пухлыми. Лишь из-за остатков крови на них. Он улыбался, уголки губ были приподняты вверх, словно мироходец вот-вот рассмеётся, скажет, что Люциус дурак, раз поверил в это.       Но он не делал этого. Замер в моменте, словно картина в галерее замка.       Люциуса всегда пугали длинные коридоры, усеянные этими картинами. Неживые, они выглядели слишком пугающе.       Когда он был маленьким, всегда боялся ходить один там. Создавалось впечатление, что пройдись он в той темноте без кого-то, эти уродливые гримасы точно затянули бы его в свой картинный мир, сделали бы что-нибудь плохое. — Лололошка…— Черные когти отрывают присохшую кровь вместе с волосами от лба мироходца, убирают кудри за ухо и проводят по щеке вниз, до подбородка. Невесомо, почти не касаясь.       Люциус наклоняется, целует Лололошку в губы. Они все такие же сладкие, хоть и чувствуется противный железный привкус. Лололошка часто целовался с прокусанными губами, нервничал каждый раз словно ребенок.       А ещё его губы всегда были со сладким привкусом. Толи из-за съеденных конфет, толи просто потому что Лололошка был очень вкусным сам по себе.       Отстранившись, Люциус поднял руку мироходца, рассматривал его пальцы долго-долго. Все в мозолях и мелких ранках, в пластырях и бинтиках. Он всегда возвращался из шахты с новыми царапинами. Люциус сидел с ним в кресле и сцеловывал с каждого пальчика боль, урчал себе под нос что-то вроде: " глупый смертный, не умеешь, не берись».       А потом они засыпали в обнимку, наслаждаясь приятным треском огня в камине.       Люциус прижал эту руку к своей щеке, как обычно это делал Лололошка перед сном.       Обычно они лежали в кровати, Люциус читал книги в слух, а мироходец слушал и тихо смеялся. После приподнимался на локтях, тянулся за поцелуем, отстранялся и гладил щеку полубога долго-долго смотря в светящиеся в темноте глаза.       Он всегда говорил, что у Люциуса красивые глаза. « Тебе правда нравится?» — Люциус смущённо отводит взгляд, фыркая. « Конечно, никогда не видел таких».— Лололошка поворачивает голову Люциуса и гладит его щёку, после, целуя того в противоположную.       А потом они засыпали переплетаясь ногами и прижимаясь друг к другу, так, что сердцебиение было сложно не услышать.       Люциус наклоняется и припадает ухом к окровавленной груди. Она не вздымается, как обычно происходит при дыхании, а за грудной клеткой не слышится привычного «тук-тук, тук-тук». —Лололошка…— голос срывается, скрипит из-за вновь полившихся слёз. Полубог зовёт, но на зов ответить больше некому.       Уже стемнело, Лололошка испустил последний вздох ещё ранним утром.       Люциус ненавидит себя. « Люциус!» — громко кричит Лололошка, уворачиваясь от взмывших в небо огненных пиков. Люциус стоит напротив него словно зверь, увидевший свою добычу. Жёлтые зрачки сузились в тонкую нить, из-за чего их даже видно не было. Плащ метался из стороны в сторону, под действием теплого воздуха, а от самого полубога исходил пар, какой обычно появляется из-за резкого перепада температур. Почва под его ногами уже давно стала безжизненной, рядом все начинало плавиться. « Люциус!» — жалкий выкрик обрывается писком и треском костей с плотью. Лололошка падает на землю словно раздавленный цветок, виновато склонивший голову, будто извиняясь за то, что вырос здесь. «Лололошка?..» — Люциус не помнит, как пришёл в себя.       Помнит лишь то, что уже очнулся с умирающим Лололошкой на руках.       Тот мягко гладил его щеку, размазывая по ней кровь и… улыбался. Так по-детски, так наивно. Словно только что его не предал самый близкий человек. « Люциус…— мироходец приподнимается на локтях и оставляет на губах полубога смазанный поцелуй. Кровь пачкает бледные губы последнего, — не забудь выключить утюг.» Это была последняя фраза Лололошки перед тем, как он упал замертво.