Колыбельная, посвящённая тому человеку

— Морозная всё же ночь, — бросает по дороге домой Яна, осматривая большущую хижину впереди неё. Во рту всё ещё вяжет от алкоголя вперемешку с привкусом животной крови, что, говоря откровенно, бесит гарпию. Злиться на себя и свою природу ей не впервой, от того она лишь стискивает зубы и открывает дверь, не оглядываясь больше на нарастающую тошноту. От чего ей так плохо? Сойер проходит по коридору, зажигает один из светильников и садиться за привычный диванчик. Непривычно одно — напротив нет священника, улыбающегося порой так натянуто, что желудок сводит похлеще нынешнего. Очередной вздох, и бедняга прикрывает рот ладошкой, лишь бы на столе не оказались остатки сегодняшнего ужина. Нет, всё же ей тошно. Тошно от себя, столь уродливой по своей сути. Ангел, как её называют обычно.. По сути, это слово никогда не описывала ни Яну, ни её работу. Когда она разрезала чужие тела, омертвляла мерзавцев и подлецов, становилась ли она ближе к богам? Что вообще даёт тебе обещанная беспечная жизнь после смерти, кроме как чувства бесконечной ненависти ко всему, включая себя, и жажды крови? Да, впрочем, ничего более. Когда её оставили все, Кристин не было рядом. Богиня вцелом была влюблена только в своего избранного ангелочка, а его дети, похоже, забавляли её куда меньше. Где же она была, когда Уилбура предали и бросили как тряпку? Там же, где была во времена бурной молодости гарпии, похоже. Далеко-далеко, вместе с ненаглядным мужем, не удостоившим себя на появление в жизни Яны в сложный для всех период. Он пришёл намного позже, даря такую простую безделушку, как удочку, но отчего-то, спустя почти полвека, глупый ангел хранит её как главное сокровище своей коллекции. Смешно, что это всё, чем он отплатил ей за пожертвование жизнью. Томми был слишком мал, чтобы понимать какие нелюди бывают жестокими, но любимый старший брат был другим. Он вёл свою игру, шёл против любых божественных правил, вселял надежду в то, что всё делается не просто так. Закончил он такими же окровавленными руками, как и ангел. Чем же они оба заслужили такое проклятие, как извечные голоса в голове, кишащие в каждой мысли, заставляющие жаждать крови? Куда бы ты не отправился, пока не потерял жизнь, ты будешь слышать это. Яна слышала их крики каждый день, доходило даже до того, что она не могла уснуть от этих галлюцинаций. Всё мерещились плач и истерики жителей старой деревни, сожжённой до тла из-за глупой войны. И как же она была рада, когда умерла в следующий раз. Разбитая, лежащая на холодном снеге, она была рада больше не слышать ничего. Только пустота, которую, впрочем, так и не заполнили смех детей и партнёра, с которыми она жила раньше. Они ушли, оставив глубокий шрам, хуже чем сотни других на ангельском теле. Можно ли винить её в том, что она делала? Убийства стали единственным, чем Яна жила многие года. Мелкие воры, тираны, мерзкие богачи — все они падали на колени и молили о пощаде, которой так и не дождались. Не от той, от которой отвернулся даже собственный бог. В следующую их встречу Кристин смотрела на неё с немым сожалением, вызывающим неконтролируемый гнев у самой гарпии. Не может такая жестокая женщина смотреть на познавшую боль всего мира птицу с такой заботой в глазах, не после того, что Сойер пережила. А потом она оказалась здесь. С очередным шансом на новую жизнь от странной богини с глупой шляпой, Яна едва ли могла ровно дышать. Нет, это нечестно. Не может Кристин снова сделать это. Хочется рвать и метать, исстерзать эти фиолетовые одеяния на ней и белоснежную кожу, оставить сотни шрамов, на которые обрекли когда-то саму гарпию. — Яна, где мы? — доносится со стороны такой успокаивающий голос робота. Говоря откровенно, отчего-то она сразу поняла, что что-то тут не так, но тёплые объятия, так несвойственные Итану, которого Сойер знала, дали ей какую-то маленькую надежду. Отчего теперь так тошно? Яна с недоверием смотрит на лестницу, манящую её в тёплую постель, где есть единственное лекарство от копящейся ненависти ко всему живому, как и ещё большей ненависти к себе. Горе-ангел всё же встаёт и ленно плетётся на второй этаж, откуда виден спящий механик. Подниматься ещё выше было куда страшнее — чувство, что одним присутствием она закрасит чужую душу в чёрный, всё никак не проходило. — Ночь пришла, темноту привела, — вновь начинает колыбель гарпия, садясь на край кровати. Итан спит так тревожно, хмуря вовсю брови, выглядя так несчастно, что она невольно начинает плакать. Почти беззвучно, будто выдать лишний всхлип будет лишним для этого момента, Яна продолжает напевать дальше: — Задремал петушок, и запел сверчок, — одна её ладонь нежно проводит по идеальной скуле робота, проходится по ней, пытаясь найти хоть один изъян. Созданный без помощи богов, незапятнанный грехами учёный радовал глаз. Ангел оставляет на чужих губах почти невесомый поцелуй и ложиться рядом. — Вышла маменька, закрыла ставеньку, — её голос почти садится, едва слышно повторяя колыбель своей матери. — Баю бай, засыпай.. Яне тошно, так тошно от себя. Страшно даже находится с кем-то таким невинным, как её милый, но она взглатывает очередной ком в горле, пытаясь насладиться хоть на секунду теплом чужого тела.