Ей уже давно не семнадцать, а ему – да…

Им по десять. Весёлая игра в прятки, и, надо же, странная девочка с двумя чёрными косичками согласилась с ним поиграть. Девочку зовут Уэнсдей, и ей выпала участь искать. Маленький Ксавье возможно даже знает, где спрятаться… Им всё ещё по десять. Вот только сейчас жизнь мальчика разделилась на до и после. Кажется, он сам до конца не может понять всей ситуации, потому что очень напуган. Но Ксавьер точно знает: он только что побывал в руках смерти. Ещё он знает то, что та самая странная девочка по имени Уэнсдей из этих рук его вырвала. Ему страшно, и он даже забывает сказать спасибо. Ему шестнадцать, а ей пятнадцать. Череда событий, сменяющих друг друга со скоростью света. А началось всё, как ни странно, с той самой девочки с косичками, хотя она уже скорее девушка, но её всё также зовут Уэнсдей, и она всё также одета в чёрно-белое. Ему шестнадцать, а ей всё ещё пятнадцать. Ксавьер влюбляется в неё, как в тот раз. И, кажется, удача и в этот раз на его стороне: Уэнсдей Аддамс пригласила его на Вороний бал. Но удача ли это или простой самообман?.. Нет, Уэнсдей, конечно, пришла на бал. Вот только не с Ксавье, нет. Тайлер Галпин, да? Ну что ж, значит это её выбор… Им обоим шестнадцать. И художник больше так не может. Лучше бы в тот злополучный день странная девочка с чёрными косичками не остановила гроб. Он не может больше видеть недоверие в её глазах, не может больше выслушивать её обвинения. А всё почему? А потому что он рисует этого клятого монстра, рисунком которого сам порой не может управлять. А Ксавьер всё такой же влюблённый идиот. Он всё также готов встать на её сторону, точно тогда Бьянка сказала, он, словно ретивый щенок… Ей шестнадцать, ему столько же… А впрочем, какая разница? Она смотрит на него с той стороны решётки, и в её глазах нет ни малейшего намёка на жалость. Какая разница, что по твоей вине наказан невиновный человек, а ты целуешься с монстром? Да, в этом вся Уэнсдей Аддамс – ничего нормального. Какая разница, если ей и дальше будет исполняться семнадцать, восемнадцать, двадцать пять, а для тебя все годы сольются воедино? И пусть девушка не любит дни рождения, это не умаляет её вины. Уэнсдей, ты хоть немного сожалеешь? А впрочем… Какая разница? Им всё также шестнадцать. Хотя оба были свято уверены, что дольше шестнадцати им и не суждено прожить. Но нет, они ошиблись и в этот раз. Ксавьер не думал головой, когда бежал спасать эту чокнутую. Уэнсдей же, казалось, голову давно потеряла, ибо безрассудство и сумасшествие – её вторые имена. И вот они стоят друг перед другом, возможно даже видятся в последний раз… Да, нет, возможно? Им по семнадцать. Уже прошло больше года с момента победы над пилигримом. Но, честно сказать, ничего особо и не менялось. Ксавьер всё такой же художник, Уэнсдей всё такая же Уэнсдей (за малыми исключениями рядом с неугомонной подругой-оборотнем и редкими полуулыбками, посланными Торпу). Что может случиться дальше?.. Ксавьер снова в своей мастерской. В этот раз он в полнейшем смятении: художник банально не знает, что нарисовать. Мысль сама не идёт, пока он не вспоминает о недавнем видении (читать очередном обмороке) подруги. Писать портрет Уэнсдей уже казалось какой-то манией, поэтому этот вариант Ксавье отмёл сразу, разве что… Ворон значит, да? Спустя два часа усердной работы на холсте появилась красивая чёрная птица с холодными выразительными глазами на фоне тёмного хвойного леса…

* * *

В который раз Уэнсдей убедилась, что подружиться с самой яркой и весёлой из оборотней – не самая лучшая её идея. Но где-то в самом дальнем и тёмном уголке подсознания девушка знала, что уже не сможет без Энид, а ещё – что глотку любому за неё порвёт. - Уэнсдей! – оборотень возмутилась и сдвинула брови, - ты меня вообще слушаешь? - Ты как маленький ребёнок, - Аддамс и правда немного подвисла, поэтому последние слова Синклер прошли мимо неё - Для особо взрослой, - передразнивая подругу и натыкаясь на усмехающийся взгляд тёмных глаз, Энид продолжила, - я говорила, что мне на следующих выходных нужно в Джерико, мои братья, - на этих словах Энид явно заскрипела зубами, - решили меня навестить, а одна я их просто не вынесу, не хочешь поехать со мной? Уэнсдей покачала головой. Конечно, она не против помочь подруге, особенно если та согласна, чтоб Аддамс над волчьей братией поиздевалась, но не выйдет… - Не выйдет, не в этот раз Энид - Почему? – казалось, волчица обиделась - Прости, я пообещала Ксавьеру побыть на выходных с ним, - на этих словах глаза Энид округлились, а на лице появилась хитрая улыбочка - Торп пригласил тебя на свидание? – как только Синклер это произнесла, в неё полетела подушка - В следующий раз я не буду столь милосердна и запущу в тебя печатной машинкой - Ты не сможешь расстаться с таким сокровищем даже ради моего разбитого лица, - Энид усмехнулась. Чем больше она общалась с Уэнсдей, тем хуже был её юмор. Зато они друг друга понимают, остальное неважно, - ладно пойду с Йоко, - оборотень пожала плечами и вернулась на свою кровать Когда пыл от диалога поутих, и Синклер окончательно погрузилась в опустошающую пропасть бессмысленного самоутверждения, в переводе на современный – сидела в Инстаграмме, Уэнсдей неожиданно произнесла: - Это не свидание, он просто попросил прийти, потому что для него это важно… - Важно что? Уэнсдей вроде смотрела на подругу, но на самом деле это был взгляд в себя – она не знала ответа… Им семнадцать. Но Ксавье больше не может выносить эту боль один. Из года в год на протяжении шести лет… Мама умерла, когда мальчику было одиннадцать… Каждый раз он кричит, каждый раз он раскидывает вещи по своей комнате, каждый раз он плачет, каждый раз он закидывается снотворным, и каждый раз он засыпает на полу. Он устал, а помочь ему всегда было некому – отцу не до него, друзей или родных не было. Мальчику надо справляться со всем одному, но не в этот раз. В этот раз он позвал странную девочку с двумя чёрными косичками к нему на вечер, не называя причину. Он просто позвал, а она просто согласилась. И вот перед ним Уэнсдей, стоит на пороге комнаты, видимо ожидая, когда он, болван, отодвинется и даст ей войти. Она не спрашивала зачем, но он сам ей рассказал. Не сразу, конечно… Сначала она помогла ему с биологией, а он показал ей того самого ворона, холст с которым зачем-то притащил в комнату. Уэнсдей даже улыбнулась и сказала, что его зовут Мортис. На удивлённый взгляд художника девушка пожала плечами и пояснила, что это смерть на латыни. Они просто сидели рядом и молчали, а потом Ксавьер не сдержался: рассказал, как мама умерла от болезни, как он истерил больше двух недель, как после этого стал ходить к психологу, как каждый год в этот день он думает, что не сдержится, и… Дальше девушка слушать не стала… На памяти парня – он второй, кого Уэнсдей Аддамс обняла по своей воле. Ксавье просидел в её объятьях, пока не уснул. Уэнсдей аккуратно гладила парня по плечу и думала о своём: Ксавьер оказался намного сильней, чем она думала, он стерпел слишком много боли для своего возраста… А теперь он ещё и уснул на её плече… Он точно в своём уме? Или его всё же стоит показать психиатру? Им обоим семнадцать, хотя он уже почти совершеннолетний. Они проводят время вместе намного чаще, чем раньше. Ксавье приглашает Уэнсдей в мастерскую, на прогулку, в Джерико, а она всё также почему-то соглашается. Почему – и сама не знает. Энид вечно над ней подшучивает на эту тему, а Уэнсдей с каждым разом всё меньше возражает. Может ли это значить, что шутки становятся правдой? Нет, конечно, даже не думайте. Аддамс просто со временем привыкла. Привыкание – именно так можно объяснить всё это, конечно. Ей семнадцать, а ему завтра восемнадцать. А ещё он готов провалиться в пропасть… Они оба в его мастерской, в которой, казалось, всё замерло. Минуту назад Ксавьер Торп признался в своих чувствах, признался, что любит её, признался, что он не сможет без неё, что краски в его жизни станут чёрно-белыми (какая ирония), признался, что только с ней ему так комфортно, признался, что без неё потеряет смысл существования, признался, что без неё он сдастся. Уэнсдей Аддамс – это холод, тьма и безразличие. Она смотрит на художника безэмоциональным взглядом и шепчет еле слышно, что приходится читать по губам: «Прости». Уэнсдей тихо покидает мастерскую и уходит в неизвестном направлении. Сколько им? Ему неважно. Ксавьер очнулся только спустя полчаса среди хаоса: краски были раскиданы, многие холсты порезаны, кисти разбросаны по самым разным закоулкам, а на полу многочисленные разводы, и лишь одна картина осталась нетронутой… На ней девушка с двумя чёрными косичками играет на виолончели… Торпу плевать на беспорядок, он выбирается из мастерской, даже не стараясь обходить пятна краски. Ксавье выходит на улицу, делает глубокий вдох, а потом решает поиграть в прятки… сам с собой. Кто там говорил, что от себя не спрятаться? Что ж он попробует. Ксавьер только с виду может показаться слабым, на деле же он неплохо дерётся, стреляет и даже лазает по деревьям, как бы абсурдно это ни звучало. Вот и сейчас он сидит на самой высокой еловой лапе и любуется закатом… Ей семнадцать, а ему больно… Она просто ушла, ни сказав ему ни слова. Ксавье не заслужил такую, как она, Ксавье лучше и выше этого. А она… ну что ж она трусиха, пора это признать. Она боится, и, наверное, это нормально. Уэнсдей боится ему сказать, что ей не нравится видеть его в плохом настроении, боится сказать, что готова любоваться его картинами вечность, боится сказать, что она готова каждый раз быть с ним, когда ему плохо, боится сказать, что совсем не против, когда он засыпает у неё на плече… Уэнсдей Аддамс боится сказать, что любит Ксавьера Торпа… Спустя полчаса, девушка, пересилив себя, возвращается к мастерской. Как только Уэнсдей касается двери, то сразу же проваливается в видение. Она в лесу, и тут очень сильно пахнет хвоей. Сквозь ветви деревьев проникают последние лучи солнца. Тут царит гармония. Гармония, которую прерывает едва слышный треск. Уэнсдей поднимает голову и видит то, что не хотела бы видеть никогда… Ей семнадцать, а ему через пару часов восемнадцать. Ксавье успокоился. Он же знает её, как никто другой, знает, что ей чужды чувства, и она только учится их правильно выражать. Он же, как маленький ребёнок, раскапризничался и сбежал. Нет, пора возвращаться. И тут он услышал треск… Что ж видимо у судьбы на него совершенно другие планы… Он падает и думает совершенно не о том, что глупо было забираться на самый верх полуголой ели, на которой даже не за что уцепиться, чтобы уцелеть, думает не о том, что в мастерской теперь никто не уберёт такой беспорядок, думает не о том, что его картины больше не оживут. Он думает о ней, а ещё о том, как сильно любит её. А ещё думает о том, что она бы, наверное, сочла бы такую смерть глупой. Ему страшно, но он понимает, что его страху жить не больше десяти секунд. А ещё он понимает, что она, скорее всего, его видит, и поэтому очень тихо шепчет: «Забери Мортиса домой»… Ей семнадцать, а ему никогда не будет восемнадцать… Она сидит перед телом и кричит. Уэнсдей больно, намного больней, чем когда её убивали… Эту боль не видно, но она проникает тебе под кожу и уничтожает изнутри. Ксавьер лежит перед ней и не дышит, а она просто не может… Как он не смог без неё, так и она не вынесет без него. А ещё он так и не узнал, что Уэнсдей любит его. Не узнал и больше никогда не узнает… Она в его комнате с рисунком ворона в руках… По её щеке катится слеза. Как известно, Уэнсдей Аддамс не плачет. Да вот только теперь в ней кроме холода и безразличия поселилось нечто ещё. В ней поселилась часть души, которую подарил улыбчивый художник. Теперь в ней есть кусочек тепла и заботы… Его тепла и заботы.. Она больше не может вынести тут ни секунды, поэтому сбегает… Девушка не помнит, как очутилась в комнате, как сложила картину в рюкзак, как набрала Синклер. Аддамс помнит лишь то, что очнулась в объятиях подруги посреди жуткого хаоса в своей комнате… Уэнсдей поняла: Энид знала, знала обо всём, знала, поэтому и молчала, давая подруге выплакаться в её объятиях… Девушка вспомнила их разговор с Ксавьером, когда она пришла к нему, чтобы ему не было больно… - Знаешь, в день её смерти я сам не свой… Я кричу, я плачу, я раскидываю все вещи вокруг… - Раскидываешь вещи? – девушка переспросила, выгнув бровь - Это глупо? - Это странно… Что ж теперь Уэнсдей его понимала… Ей уже давно не семнадцать, а ему – да… Она так и не смогла прийти на его могилу после похорон. Она часто приходила к ели в лесу, садилась под деревом и просто говорила в пустоту. Говорила обо всём сразу: как Энид списывала у неё контрольную, как её брат поступил в академию, как они с Вещью летом нашли древнее захоронение неподалёку от особняка Аддамс, как Аякс опять случайно превратил себя в камень, как Мортис идеально вписывается в её комнату. Рассказывала о том, что давно убрала в мастерской и часто приходит туда и смотрит на его картины. А ещё она иногда тихо спрашивала: «Почему мне кажется, что ты здесь? Ты просто заблудился или опять заигрался в прятки? Я сдаюсь, выходи, ты победил, выходи, пожалуйста» … Каждый раз она говорила о разном, но всегда, уходя, повторяла одну и ту же фразу: «Прости меня за всё… Знаешь, я всё ещё тебя люблю»…