Вечность расстилается перед их лапами

      Могильница - странное имя для кошки.        И пусть та черна как вороново крыло, и в шерсти еë поселились сгустки ослепительно холодной тьмы. Пусть в еë глазах застыло давно угасшее солнце, которое она сама и потушила, будучи котëнком. Изящная, до дрожи в мыслях и трепета робкого в сердце красивая, сшита сплошь из резких угловатостей, зигзагообразных трещин и расколов и грубостей, а разум обвит прелестным, хоть и колючим венком терновника и алых как кровь чистая и ещë горячая роз - они не отталкивают друг друга шипами, а лишь крепче цепляются, складываясь воедино и сжимаясь всë туже и туже, пока Могильница не сойдëт с ума.        Она умеет скрывать свою колкость и отчуждëнность, но соплеменники всегда насторожены в общении с нею и, видно, не зря.        Проклятие, как считают воители племени Ветра, гнилой отравой, на первый вид привлекательно-манящей, следует за всеми, кто связывается с Могильницей.        Кого Могильница уведëт от товарищей - тому не жить.        Собаки загрызли Звучание, а Могильница выжила, Злосчастный задохнулся в тоннелях, а до него Крысолова, но Могильница упорно выживала. Еë бы уже изгнали, но нет никаких доказательств, совершенно.        Некоторым глупцам кажется, что Могильница просто везучая.        Они словно не видели, как яркое солнце в глазах еë перемешивалось с тьмою ночи и разбивалось на осколки, утопающие в возмездии, когда она предлагала прогуляться вдвоëм или поохотиться наедине; в те моменты мало кто вспоминал про умерших вместе с нею, зато после дивился злобному оскалу белоснежных зубов, чëрной шерсти, вставшей дыбом, угрожающе так, что не отмахнëшься. Желание еë отомстить чувствовалось как лихорадка на последней стадии, бредовая горячка, и души, тела безжизненные воительские чувствовались как лекарство, прохладный целебный напиток, вдыхающий жизнь обратно.        Но Могильнице постоянно не хватало.        Могильница - ходячая смерть, Могильница - обольстительная жестокость, запрятанная в уголках улыбки и радужке глаз, но Могильница ни в чëм не виновата, зато вечным напоминанием о злом роке она живëт теперь с этим ироничным именем.        Но Могильнице оно нравится, хоть для остальных это неприкрытое предупреждение, сарказм предводителя. 

***

      Для Могильницы всë куда проще. Никакого проклятья, никакого злого рока, лишь одна-единственная подруга, месть и смерть. 

***

      Лунька была тем котëнком, которого не замечают.        Не смеялись, не хмурились даже из-за еë происхождения - виданое ли дело, мать из племени Ветра, а отец воитель Теней, перешедший к возлюбленной под тягостный скрип зубов предводителя.        Упорно, день изо дня, она оставалась никем в жизни племени, и горько осознавала это, еле справляясь с печальным, пронзительным желанием закричать так, чтобы все обратили на неë внимание, сделать что-нибудь такое, чтобы еë наругали, отметили у себя в голове как кого-то, пусть и со сложным характером и как хулиганку, а не очередного заурядного котëнка. Лунька никто, Лунька ненужная, Лунька вся - кровоточащая рана с крупными стеклянными осколками, раздирающими порез ещë сильнее, неаккуратно, с рваными краями. Никто не хотел признавать - или просто не видел - но Лунька была куда злее сейчашней Могильницы, куда мстительней и хитрее.        Спроси любого кота племени Ветра, даже мать Луньки, как зовут вон ту белую голубоглазую кошечку с обозлëнным выражением мордочки, то все терялись. Растерянно смотрели на Луньку, а она привычно вскидывала голову, разглядывая густое, вязкое недоумение, стыд, ложащийся красными лепестками. Она терпеливо ждала, надеясь, что когда-нибудь они имя еë простое вспомнят, и самый ужасные моменты в жизни для неë отпечатались теми, когда спрашивали, как зовут еë открыто, у неë же. Они не замечали разбитого взгляда в синих трещинах по топазовому прозрачному льду, перечëркнутого чëрной молнией зрачка, не замечали, как менялась вся Лунька - с откровенно-ждущего на колючую изморось.        В глазах еë всë чаще плескалось море, скрывая пронзительно глубокую пучину.        И только Скворчинка заметила Луньку, только Скворчинка оценила еë натуру и с первого раза запомнила кошечку. Лишь она помогала Луньке и именно по еë просьбе, вызванной жгучим волнением и по-котячьи наивной обидой, Скворчинка перессорилась со всеми котятами.        Шипы в подстилку, злые слова наружу - лишь бы моховое гнëздышко Луньки не было мокрым и солëным от слëз. 

***

      Ссора и Затишье - неразлучные подруги, сотканные из одинакового, но неизмеримо разные.        Инь и янь.        Чëрное и белое.        Ссора лживая, в еë глазах уверенно и надолго обосновались презрение и самодовольство. Еë оружие не когти - слова, меткие фразы и насмешки, бьющие ровно, без миллиметрового отклонения, в цель, ядом вонзающиеся под кожу и горчащие поражением. Ссора всегда разговаривала едко, так, словно оскорблять для неë было самым желанным сахаром, сладостью растекающимся по языку, Ссора никогда не общалась - только усмехалась по-своему холодно и колото, бросала мимолëтные, случайные будто интонации, жалющие мгновенно и навсегда.        Ссора пользовалась всем с наибольшей выгодой, не теряя ни малейшего шанса подняться на ещë одну ступеньку выше, Ссора ни к кому не умела привязываться, Ссора обожала эмоции, но никогда ими не забавлялась настолько, чтобы влюбиться.        Ссору тянуло к реальному, к чëтким границам и недвижимому контролю.        Еë не интересовали ни чужое мнение, ни чувства, еë заботили собственные планы, жажда побеждать и полностью безумное желание идти по черепам за своей целью. Все, кто были вокруг, являлись не более, чем способом, возможностью приблизиться к исполнению заветного и неизвестного, и Затишье единственную это не пугало, пусть только она знала все условия этой азартной игры.        Ссора необъяснимо всегда тянулась к Затишье, желала коснуться настоящего ада и погрузиться в его пучину, Ссора с самого котячества несла в себе тьму, шла по дороге без света - и еë безумно интересовала такая же отражëнная со сбоями мгла, дикий адреналин по ту сторону зеркала, Ссора умело плела нить их.        И торжествующе, упиваясь каждым мгновением, смотрела, как Затишье обрывала все связи, грубо скалилась и гнала вон, наслаждалась болезненной жестокостью, огнëм, сжирающим еë крылья, бездной, в которую проваливалась.        Ссора позволяла себе эту привязанность к Затишье лишь потому, что построена она была на отрицательных, кипящих и холодных одновременно, чувствах, Ссоре нравилась эта нелепая, рвущаяся по швам игра.        Ссора обожала выводить Затишье из себя. Это было опасно, и оттого более захватывающе.        Затишье ненавидела всë вокруг, Затишье не жалела ни одно живое существо. В отличие от Ссоры, Затишье всегда жаждала внимания, любых чувств по отношению к ней, намëков, что еë помнят и замечают, жаждала, чтобы еë не забывали никогда. Еë взгляд был по-зимнему ледяной, глухие, беспросветные небеса нашли приют в глазах. Затишье - острые, впивающиеся в шерсть снежинки, буйные вьюги, заиндевевшие в своей пустоте утренние рассветы, Затишье - наточенные лезвия и хрустальная хрупкость уже битого стекла, Затишье отравлена сама собой.        Но еë всë равно не замечали.        И, пусть с начала самого ученичества их считали подругами, только сейчас Затишье наконец валится с лап и устало закрывает глаза, не имея сил уже беситься на Ссору. И они становятся чуть ближе. На йоту.        И если Затишье выжидает, ища повод огрызнуться на Ссору, сорваться с цепей штормом грозовым, то Ссоре на это плевать. Она спокойно делится и сердцем и душой. 

***

      Затишье первой становится воительницей.        Имя еë насмешкой зудящей живëт на подкорке сознания, потому что истину не удержать, особенно если она неизмеримо злая, противная, гнилая - Сожжëнная. В какой-то мере внутри неë и вправду всë иссохло, сгорело дотла и развеялось прахом былых надежд на холодном, вовсе не греющем ветру - всë хорошее.        Нет, это всего лишь глупый случай - они, не замечающие кошку, не видели и пепла пожарища, не слышали злобных завываний из преисподней в еë оскольчатом голосе. Белая как облачные клубы, хрупкие и ломкие, она измазалась сажей в горелом лесу, и вплоть до посвящения отмыться нормально не могла, до жути напоминая Ссору, пугая ночными, встопорщенными шерстинками.        Душа Сожжëнной давно переболела желанием выделиться, чтобы запомнили, стать знакомой, стать обычной хотя бы, стать - чтобы еë запомнили. От него осталось только тëмное во всех своих гранях чувство мести, живучая змея, судорожная и раздражëнная. Она больше не жалеет о дружбе с Ссорой - Сожжëнная переняла от подруги всë, от едких подколок до презрительного взгляда, ломаных, прикрытых дымчатой вуалью движений, из перьев горящих сотканных да крыльев мотылька оборванных.        Сожжëнная этим даже гордится. 

***

      В один момент, когда Ссора вылизывает свою чëрную шерсть, сокрытая сумраком палатки, неразличимая во тьме, и ощущение, что она - бесплотная тень, сгусток ночи, Сожжëнная зовëт еë прогуляться, и голос еë удивительно ядовитый, солëно-горчащий.        Они уже договорились обо всëм, каждый следующий шаг был точно выверен и рассчитан, пусть Ссоре не нравилось такое дерзкое использование еë самой, а Сожжëнная остерегалась, что будет от подруги зависеть; хотя, может, уже не могла отказать ей, тогда как Ссору просто-напросто, но с безумной силой, влекло к Сожжëнной, и сопротивляться не то, чтобы не могла - не желала совершенно.        Посреди вересковых пустошей, вспоротых золотом пшеницы и исчерченных зеленью травы, течëт тоненькая линия ручейка. Сожжëнной всегда нравилось это место.        Солнце раскрасит пустые небеса кровью, рыжими отсветами ложась и вскрывая облака; ночь растворится в наступающем рассвете без остатка; солнце скоро поднимется, золотыми боками освещая поля.        Одна кошка бросается на другую, и пусть предпочла убить кого-нибудь другого, но солнце в глазах на миг взрывается сумасшедше - убивать так чудесно.        Ссоре безумно нравится. 

***

      Племя Ветра в замешательстве - им кажется, что кто-то исчез, какой-то воитель сгинул из их памяти...        Вокруг неподвижного тела с ерошащейся ветерком шерстью собрались коты.        Злолунье - мать Сожжëнной - недоумëнно, слегка брезгливо морщится, смотря на белую шерсть, так похожую кристальной снежностью на еë собственную, рваную рану на горле; в глазах еë отражается всплесками огня обагренный кровью мех, сливаясь фиолетовыми разводами с пронзительно-лазурной радужкой. Дымчатый кот наклоняется к трупу - и удивлëнно поднимает глаза.        - Запах племени Ветра, - Ссора тихо хмыкает, замечая одинаковое, отзеркаленное изумление и - почти что шок - в глазах всех, кроме, пожалуй, неë самой, потому что где-то сбоку слышится дыхание, и тело с этой стороны окоченело - находиться рядом с призраком очень неудобно, но она по-другому не может.        Они обе не могут.        Тишина нарастает, морем о скалы бьëтся, молниями напряжения расходясь в стороны - и Ссора ступает чуть ближе к мëртвой.        - Пора бы уже и похоронить, не так ли?        Злолунье вскидывается, серый - по имени Заострëнный - воитель настораживает уши, а третий из них, Златоокий, тëмно-рыжий и самый красивый в племени кот, за ним все кошки бегают, но только не Ссора и - не Сожжëнная, прищуривается непонятливо.        "Зачем нам хоронить еë... ... она же не наш соплеменник?"       Ссора аккуратно, со всей возможной осторожностью хватает зубами загривок умершей подруги, приподнимая немного над землëй; голова Сожжëнной безжизненно свесилась набок; Ссора терпеливо, с мягким укором качает хвостом, смотря выжидательно, угрожающе. В еë движениях прослеживается нежная вязкость крови, скрывающая как может острые углы и ломаную резкость, полностью почти змеиную натуру, в глазах звëзды не горят, а, скорее всего, тухнут, огонь в них приглушëнный и неправильный.        Злолунье, Заострëнный, Златоокий - все трое знают, как опасно с ней связываться, и потому помогают поднять остывшее тело и донести до лагеря, где хоронят.        Ссора неожиданно злится.  Как можно не помнить свою соплеменницу? 

***

      В чëм заключался их план?        Смешной вопрос. В симбиозе.        Ссора убила Сожжëнную - и потому та на небесах смогла объявить, что у неë есть незаконченное дело на земле, она даже указала, что это за дело, но потом только поняла, что не стоило - теперь она призрак, привязанный к своей убийце, потому что хочет отомстить.        Зато Ссора прекрасно всë понимает - и помогает.        Сожжëнная убивает из раза в раз тех, кого зовëт прогуляться чëрная кошка, но убивает беспроблемно, так, чтобы казалось, что их собаки загрызли - кроме Звучание, Крысоловы, Злосчастного было много ещë других, а самые первые - Злолунье, Заострëнный и Златоокий, потому что не вспомнили.        Сожжëнной нужны чужие духи, она питается ими, и помогать ей Ссора согласна, готова идти хоть на край света, в преисподнюю, пусть порой всë надоедает.        Могильница улыбается слабо и незаметно. 

***

      Могильница давно уже поняла, что влюбилась в Сожжëнную - по-глупому наивно, по-котëночьи сильно, абсурдно веря в благополучный исход, ничего другого замечать не желая; та всегда была резкая, порывистая, ничего не скрывала, ничего не боялась, отличалась ото всех и этим тянула к себе - к своей тëмной, неразгаданной душе, голубым, глухим как светлый омут, морская пена, энергия взрыва глазам, к вечным угрозам, изрекаемым шипящим, стелящимся дымом хриплым голосом; у Сожжëнной не улыбка была - оскал, кривой и звериный, и это, что самое страшное, нисколько не отталкивало. Могильницу манило неумолимо, с той же силой, с какой все стремятся жить, но Могильницу привлекала смерть и кровь, боль, страдания, глубина моря - она бы сунула лапу в огонь и со смехом наблюдала бы за горящей плотью, вдыхая противный запах угля и сгоревшего, она бы бросилась в пропасть ради того, чтобы упасть, не для полëта.  Она из тех, кто обожает разочаровываться.  И любовь к Сожжëнной эти разочарования и даëт. 

***

      Могильница - сказочница для племени Ветра, потому что говорит тихо, правдиво, в любую историю еë веришь безоговорочно, а ведь истории еë - тьма и сумрак ночи, звон разбитого стекла и тусклое солнце, затмение и кровавая луна, истории еë сопровождаются неземным холодом, и дыхание вправду паром вырывается, сердца котëночьи стучат испуганно, а она питается их искренним страхом, зная, что ничего ей не будет.        Королевы поворчат, пошипят стервозно, но их потомство сам придëт за рассказами, это как наркотик.        Да и связываться с Могильницей себе дороже. 

***

      Могильница ненавидит свою старость, ненавидит-ненавидит-ненавидит, и она бесится постоянно, и тьма - солнце ведь потухло - крутится, вертится, сталкивается и шипит, и умирает в собственной слепой черноте, и нефтью поджигается в опасный огонь, и тухнет, и пеплом разносится по миру: ненависти в Могильнице всегда было предостаточно.        Напротив неë - заострëнная морда, рыжая, практически алая как огонь, необычайно яркая, отсвечивающая зарëй, что полыхает предсмертно сзади; солнце заходящее слепит глаза, обагряя зрение красным, и Могильница изгибает губы в предостерегающем оскале, глядит немигающе, по-змеиному, и некая свистопляска гула и шума рождается в самой еë сердцевине - в самом сосредоточии чëрного ихора и тëмного застывшего золота, в центре преисподней огненного моря, в уединении зла и лжи.        Могильница нападает первой, чуя, как мелкие капли лисьей крови оседают на еë темнейшей шерсти, и оттого внутри просыпается некое ощущение, неуловимое, но энергичное практически до удушающей болезненности чувство - она срывается с места и бежит, плюясь прерывистыми, разъедающими всë нутро словами по пути, потому что так умирать не хочется не то, чтобы от слова совсем, но точно; в момент, когда отяжелевшие от долгого бега лапы замедляются, и лисьи клыки вонзаются в горло - больно-больно-больно, запах смерти визжит кипячëным, раскалëнным железом и сталью в воздухе, и резкие, горячие как кипяток и лава импульсы вспарывают нервы в мгновение ока - внезапно холодает, и последнее дыхание сорванного в ярости горла вырывается белым, стылым паром; всë вокруг вмиг затихает, а зарево заката растворяется неслышимой памятью - темнеет молниеносно, прячась в сини индиговой, кромешной тьмою накрывается.        Сожжëнная рычит низко, обезумевше, по-звериному опасно, и черты еë, резкие, острые, угловатые, выцарапанные когтями на стекле и колючие, шипами оцарапанные, вспыхивают белой костяной маской, изгибами черепа; дух еë, тусклый, полупрозрачный, непривычно светлеет и становится ярче - всë ещë блëклый, но словно светится звëздным умершим снегом, да глаза - голубая рассветняя бирюза в тонкой кромке льда - взрываются, и в чëрной смоли зрачка спрятан испуг.        Но Могильницу не оживить.        Могильница считает, что еë смерть ночью - как и Сожжëнная, и у того же ручейка - очень романтична.        Через пару мгновений она возвращается: такой же призрак с ненасытными выцветшими глазами, в которых таится первородная темнота.        - Давно не виделись, - тянет насмешливо она, и голос еë обманчиво-сладкий, тягучий как жжëнная карамель, переливчатый и по воздуху звуками соловьиной трели извращëнной течëт: Сожжëнная хмыкает, но почти тут же еë прорывает на истеричный, жуткий смех.        Они крепко прижимаются друг к другу - так, что прозрачные шерстинки смешиваются и в пересечении напоминают серое небо - и идут, сплетя хвосты, к лагерю племени Ветра.        То, что Могильница тоже призрак, не значит, что дело надо прекратить. 

***

      Они - инь и янь. Разность, возведëнная в абсолют и по характеру, и по внешности: белая мëртвая снежинка боли и кромешная, ночная темнота; штормовое небо с изломанным льдом и потухшее солнце в отражении тëмного, густого рассвета, только что занявшегося. Обе - призрачные неупокоенные души, а связаны тем, что каждая говорила Звëздному племени, что у неë есть незаконченное дело среди живых, и делом этим называла вторую.        Теперь они и отойти друг от друга не могут.        Сожжëнная появлялась, никем не замеченная, в любом племени, и таково уж было еë проклятье - проклятье с самого еë рождения - никто не видел еë в упор, предпочитал считать, что просто забыл эту воительницу, а уж узреть, что белые шерстинки на краях просвечивают, и лапы тонут нееестественно в траве - тонкие зелëные нитки упругостью своей проходят насквозь бесплотную материю, и глаза пости что не блещут отражением солнца, а его свет просачивается сквозь неë и тени практически не несëт - это и вовсе непостижимо трудно для них.        Она выжидает - и вонзает заточенные остро когти в выбранную жертву, и если еë не раскроют, то она продолжит играть эту роль соплеменницы в племени, объятом страхом - он ей успокоение гневной души.        Могильница же вихрем врывается в толпу котов, обагряя путь свой кровью, но прежде, чем еë успеют поймать, успеют рассмотреть, она растворяется в воздухе, расщепляется на мелкую пыль, уносимую ветром; она, прежде сама сочинявшая истории, теперь осталась - только для племени Ветра - легендой о Чëрном Призраке.        Они, в принципе, очень довольны, что из всех котов им попались они. 

***

      Путь Сожжëнной - кривой, изломанный - озаряет неровная и мигающая кислота небесная еë глаз, в которых обнажëн внутренний раскол - глубокий зигзаг беспросветной пустоты. Такие, как она, смерти не боятся - она им не преграда, не препятствие; душа еë - зияющая дыра, вязкая чернь космоса, что потерял звëзды.        Когда-то всë началось с того, что Могильница заметила Сожжëнную - и с того, что Сожжëнная стала жутко завидовать этой кошке - чëрная как ночь, но посреди других белая ворона.        Она умела практически всë, что не умела Сожжëнная.        И это бесило.        Холодный, отчуждëнный, сломанный взгляд, резная грация в опасных движениях, колющие в самое чувствительное интонации и тональности мягкого, переливчатого как трель соловьиная голоса, гранëное не светящееся солнце в глазах, превосходная и восхитительная как глоток свежего воздуха посреди дыма и кристально чистой воды в стоячем болоте - разве не идеал?        Сожжëнная тоже такой хотела быть.        Что же, она достигла своей цели, врастя в Могильницу, заменив еду и сон изучением поведения за чëрной кошкой, став единым целым с ней, перенимая все повадки, стереотипы, принципы, все привычки - дëрганье ухом, когда раздражена, тихий рокот либо шипение, когда в ярости, вечно изящно изогнутый крючком хвост - копируя, но не забирая. Ничего ей не нравилось в зависти, но даже так, пробравшись в сокровенные уголки ума Могильницы, не смогла стать причудливей и лучше.        Потом просто отбросить не смогла.        Эта привязанность оказалась сильнее неë.        Она полюбила Могильницу мгновенно, громом с ясного неба, карой Звëздных предков - не хотела, но любовь, столь абсурдная и нелепая, была даже до ненависти приятна. Было нечто в том, чтобы тонуть во всепоглощающей несоизмеримости этого нежданного чувства; может, ощущение, что добиваться Могильницы не надо, что она уже принадлежит ей, и было это - как целый мир, самое желанное, самое нужное.        Сожжëнная никак этого не показывала, запирая ненасытную бурю в стальные прутья клетки, вслушиваясь в отзвуки пожара и смерча, пряча их глубоко, так, чтобы никто не увидел.        И пускай, что никто никогда не замечал.        Мучительно желанный запах - аммиак и солнечный застывший жар - жил внутри, а потухшее ядро глаз хотелось возродить неважно каким способом, заставить сиять, и чтобы мерцало в них кровавое безумие.        Чтобы завидовать ещë сильнее, любить и ненавидеть в равной мере. Следовать повсюду с маниакальным взором, одержимо и настойчиво. Охранять ото всех и от себя.        Могильница была за это благодарна.        А Сожжëнной еë благодарность стала как наркотик. 

***

      Две полупрозрачные кошки идут, их шерсть, чëрная и белая, смешивается в неясный оттенок серого; рассеянный, пьяный свет луны не блестит на радужках глаз - проходит насквозь.        Им открыты все пути, вся галактика, все возможности, они могут окрасить все звëзды и безмолвные небеса цветом крови, что сделать очень хочется, и у них полно времени на исполнение желаемого - время, сплетëнное, высосанное из двух душ, что связали себя сами, крепко и навсегда. Ведь они никуда не торопятся.        Вечность расстилается перед их лапами.