Все дороги ведут к нам

Когда я спрашиваю Тайлера Дёрдена, есть ли у него душа, он отвечает: Бог обменял её на фишки в казино. Он отвечает: Я уверен, благодаря мне этот жалкий хайроллер выиграл всё бабло Лас-Вегаса, а затем купил на него дешёвую бутылку пива и снял местную шлюху. Может поэтому Тайлер сначала нарушает все десять заповедей католического богословия, а затем создаёт восемь своих. Среди мужчин, воспитанных женщинам, среди запахов вспотевших тел, среди крови на конечностях, Тайлер Дёрден казался — нет, не всевышнем засранцем — а отбросом Дьявола, дающим надежду каждому, кто верил в его идею. Пришедшее спасение с разбитыми костяшками пальцев, подробным пособием по экстремизму в комоде собственного сознания и сигаретой в улыбающимся рту.

***

Ночь. Мы сидим на лестнице, укрытые грязным покрывалом неба, окружённые лабиринтом узких переулков однообразных домов. Каждая их дорога ведёт к нам. Я спросил Тайлера, играл ли он когда-нибудь в казино. Он засмеялся и сказал: не беспокойся, для того, чтобы отобрать у тебя всё ценное, мне не нужно ехать через пустыню в продажный Рай. Мне достаточно навестить Ад. Я не смотрел на его фигуру сбоку, но всё равно отчётливо видел каждое движение. То, как от откидывался на руки и поднимал голову, позволяя сигаретному дыму заполнять воздух вокруг нас. То, как разминал затёкшие от долгого сидения мышцы. То, как подпирал щёку — по-обыкновенному разорванную в одной из сегодняшних драк — и из чистой скуки смотрел на моё покрытое безграничной усталостью бледное лицо. И каждый раз моя грудная клетка сжималась. Или то, что в ней было. Каждый раз каменная ступень под задницей становилась похожей на ледяную глыбу. Каждый раз меня бросало в жар, а потом я испытывал животный страх. Никогда – облегчение. Сглатываю, но дрожь не унимается до конца. — Успокойся, парень. Протянутая ко мне рука держит пачку с последней сигаретой. Поворачиваюсь. Эта марка, должно быть, отвратительна на вкус. Беру. Подношу фильтр к одному краю рта, затем провожу им по линии смыкания губ к другому углу слишком обрывистым и резким движением. Это вышло необдуманно, — просто я всё ещё напряжен. Тайлер выбрасывает пустую пачку рядом с окурком своей предыдущей сигареты, ни разу не делая одолжение чистоте местной экосистемы. Я поднимаю на него глаза и мы продолжаем смотреть друг на друга до тех пор, пока тот не отвлекается для того, чтобы достать зажигалку из кармана низкопосадочных штанов. Я думаю: это победа. Я, тридцатилетний клерк из офиса с бессонницей и редким тремором рук, победил Тайлера Дёрдена в гляделки. Или, точнее, он дал мне победить. Но это не имеет значение. Он же помогает поджечь сигарету. Первая затяжка вызывает лёгкий кашель и головокружение. Да, эти сигареты отвратительны. Поражающий мозг никотин вызывает воспоминания. Сначала — об отце, потом об институте и женившихся бывших друзьях. Потом — о прошлом, иногда — о настоящем, но ни разу о будущем. Думаю о боях. О вылетающих зубах, о густой черной крови, о том, что любая ошибка в драке оставляет синяки. Синяки — это боль. Боль проходит. И тогда можно снова выходить на ринг, потому что с каждым поражением ты становишься внимательнее, ты становишься сильнее и злее. Ты втягиваешься и получаешь удовольствие не от достигнутой цели, а от пути, который пришлось преодолеть. Истина. — Тайлер. Это спонтанно. — Хочу сказать, что… И дрожь в руках прошла, и голос больше не дрожит. — Думаю, тебе нужнее. Вынимаю сигарету и протягиваю мужчине передо мной. Это не то, совсем не то. Улицу освещают лампы, подобно Тайлеру, который освещает мою никчёмную жизнь. Лампы перегорают и лопаются. Тайлер рушит нашу жизнь. Сломанные лампы заменяют новыми лампами. Тайлер считает, что лучшая награда — смерть. — Я уже думал сломать тебе челюсть за жадность. — Он всё смеётся и забирает связывающий нас сегодняшним вечером яд. — О, священная Мария с членом между ног, ты меня спасла. Как-нибудь отсосу тебе вместо благодарности. Отсосать легче, чем сказать «спасибо»? Мы молчим и курим одну сигарету. Потом Тайлер говорит, что когда мы делили один фильтр на двоих, то поцеловались примерно четыре раза. «Примерно», потому что он сбился, когда считал. «Примерно» — это намного хуже, чем «точно». Он сказал, что хотел бы начать отсчёт сначала. Меня снова трясёт. Дьявол смеётся.

***

Это было чувство отчаяния: глубокое, всепоглощающее, словно в животе образовалась бездна, которая растёт в тебе с каждой мыслью о гредущем. — Смотри на меня. Я смотрю — я снова смотрю. — Скажи мне. Я говорю — я говорю, слушай же меня. — Что ты чувствуешь? Я чувствую — чувствую, что в конце я встречусь с Богом. Он, вероятно, предложит мне дешёвого пива. А потом заберёт душу. И всё начнётся вновь. И ладони на моём мокром от испарины лице холодные. Словно мои собственные. У тебя такие же холодные руки как у меня, Тайлер. Я говорю: Не бросай меня одного. Я говорю: Я слишком слаб. — Закрой глаза. Я закрываю глаза — я закрываю и не вижу ничего. Невольно облизываю сухие губы. Они липкие, вкус алкоголя. Табачного дыма. Вкус Тайлера Дёрдена на моих губах. Раскрываю глаза и чувствую, как холодные руки Марлы Сингер стирают её собственные слёзы с моих щёк. Но я вижу не её.