phoenix's heart

Ветер свистел в ушах, пока Скарамучча падал. Он ничего не слышал, ничего не видел и чувствовал абсолютно все. Он терялся в пространстве. В аду. В несоизмеримой агонии. У Скарамуччи кости горели, а вместо всех жидкостей внутри текла лава. Его кожа состояла из серы, а в груди место сердца занимала обсидиановая полость. Кукольная кожа горела, и все болело.               …               Кукольная кожа горела, и ничего не болело. Скарамучча не мог ничего чувствовать, учитывая, как долго это продолжалось, а прошли часы. Наверное, проволочные нервы, переплетавшиеся под кожей, расплавились от высоких температур. Если бы только его создательница не была столь могущественна, если бы она сделала его не таким сильным существом, а сокрушимым, способным умереть по своему выбору. Дом охватило пламя, и Скарамуччу вместе с ним. Если он сейчас плакал, ему уже было все равно. Он знал, что плакал, даже если обещал себе никогда больше этого не делать с тех пор, как оказался выброшен. Но имело ли это сейчас значение? Слезы щипали глаза, а языки пламени слизывали следы печали с его лица. Слезы испарялись и растворялись в воздухе. Скарамучча подумал об игрушечном солдатике, про которого говорил мальчик, как того выбросил в огонь хозяин. Однако она уже избавилась от Куникудзуси однажды, на один раз больше, чем тот мог вынести, так что теперь ему хотелось сделать это самостоятельно. Бросить спичку и ждать, пока все, в том числе он сам, превратится в пепел. Для погибшего мальчика не проводились надлежащие похороны. Не было ни похорон, ни прощания, потому что Куникудзуси был слишком уставшим, слишком слабым. Как мог он надеяться, что ему хватит сил взяться за лопату в таком состоянии? Как мог он держать в руках труп друга и похоронить его, не сломавшись внутри? Так было проще. Бросить спичку и позволить ярости достичь небес. Пламя должно было расти, не оставляя шанса ничему живому, и избавиться от всех следов Куникудзуси и его слабости в этом жалком мире. Он сидел в созданном огне несколько часов. Тело его друга давным-давно исчезло, и Куникудзуси хотел последовать за ним, однако все еще оставался здесь, оказавшись в ловушке собственного существования. «Где? — задавался вопросом. — Где же сердце, о котором ты говорил?» Куникудзуси — создание пепла. Пепел прочно застрял под ногтями за те часы, что он продирался через горящие руины в отчаянных поисках чего-то. Копоть покрыла горло, пепел оседал в легких, застилал глаза, которые были распахнуты все время, которое Куникудзуси провел, глядя на небо сквозь разрушенный потолок, ища утешение в Селестии. Он нуждался в ответе, в причине, в чем-либо. Однако он ничего не нашел. У Куникудзуси имелся только он сам, что было так же хорошо, как если бы здесь не было никого. Пыль вокруг него кружилась и падала на землю, словно грязный снег. Цветы лотоса также посерели от пепла. Позже, под дождем, грозой и молнией, пепел похолодеет в презрении, а пыль растворится от отчаяния.                    

***

              Ветер свистел в ушах. Скарамучча не падал. Он проснулся. Кадзуха — дитя ветра, но даже его присутствие не заставляло пепел развеяться по ветру. Вместо этого ощущение чужого дыхания на щеке Скарамуччи принесло за собой рассвет. Это заставило его открыть глаза и встретиться с сияющим солнцем. Как они оказались так близко во время сна? Разве между ними не было больше метра, когда они ложились спать? Скарамучча быстро отстранился от чужого тела, а щеки залились краской. Копошение рядом разбудило Кадзуху. Тот открыл глаза и увидел свое отражение в чужом взгляде, а также следы от слез на лице Скарамуччи. — Ох, — Кадзуха зевнул и с сочувствием посмотрел на него, — снова кошмары? Скарамучча выпрямился и кивнул, он слишком устал, чтобы язвить. Кошмары стали сниться гораздо реже, но, все же, не исчезли совсем. Он привык к тому, что раньше Нахида всегда вмешивалась в его сны. Она могла помочь ему в какой-то степени и за пределами Сумеру, но была слишком занята возрождением своей страны, чтобы наблюдать за его сном на таком расстоянии. Скарамучча не винил Нахиду за это, он сам был виноват, что так привык к ее заботе. — Что ж… Получается, никаких сладких снов с моим участием? Какая жалость, — каким-то образом, сонно улыбаясь, Кадзухе удавалось вести себя так даже ранним утром, и Скарамучча пытался не задушить его на месте. — В таком случае, — юноша сел и отряхнул одежду, — расскажи, что тебе снилось, Скарамучча? Что ему снилось? Горло сжалось. Скарамучча отвернулся и не произнес ни слова. — Все в порядке. Скажешь, когда будешь готов, — успокоил его Кадзуха. Кадзуха не давил. Он понимал, где находилась черта, обозначавшая чужое личное пространство. Это все значительно упрощало жизнь Скарамучче. Гораздо легче оказаться готовым и доверить свою слабость другому человеку, когда они будут согреваться у костра поздней ночью. Скарамучча пересказал свой сон, свои воспоминания, отказываясь смотреть в глаза Кадзухи, опасаясь, что тот сможет разглядеть нечто большее, чем блики от костра во взгляде. Когда Скарамучча закончил, Кадзуха кивнул и перевел свой взгляд на звездное небо, словно ждал, когда оттуда начнет падать снег. — У меня есть история для тебя, — наконец сказал он. — Не хочешь послушать? — История? — скептически переспросил Скарамучча, не сдержав недоверчивый смешок. — Я, по-твоему, ребенок? — Что не так, друг мой? О… — прогудел Кадзуха, уголки его губ искривились в улыбке. — Я не думал, что ты хочешь… быть для меня кем-то большим? Вот и все. Скарамучча толкнул его на землю, а Кадзуха смеялся без остановки. С огромным позором Скарамучча проиграл в бою щекоткой.                      — Я много путешествовал по Тейвату, — сказал Кадзуха, когда они оба успокоились и Скарамучча наконец был готов его выслушать. — На Драконьем хребте я обнаружил воспоминания о весне, лете и об осени. Я обнаружил лавины и алхимика, который продемонстрировал мне чудо. Насколько знал Скарамучча, чудес не существовало. Кроме того, что он приобрел семью в Сумеру. И, может, если еще не брать в расчет полученное прощение от юноши напротив него, а также все происходящее сейчас, несмотря на его прошлое. Три чуда. По одному на каждое предательство. — «Это пыль», — продолжил Кадзуха, — сказал мне алхимик, держа в ладонях пепел от лепестков, — он взял руку Скарамуччи и положил на нее свою. Цветок из элементальной энергии появился на между их ладоней. — На моих глазах из пепла пророс цветок, — когда Кадзуха отстранился, цветок расселся, словно с лотоса опали лепестки. — Так я оказался свидетелем перерождения. Костер возле них продолжал гореть. Пламя танцевало и сияло, словно маяк, пульсировало алым цветом, словно бьющееся сердце. Огонь продолжал жить среди пепла. — Жизнь может возродиться из пепла, — заключил Кадзуха. В его глазах блестел огонь. — Может быть, с тобой, — он улыбнулся, — мне посчастливится стать свидетелем этого чудесного явления второй раз. Скарамучча дышал. Маленькая птица впервые вырвалась из его груди. Он смотрел на костер, чувствовал запах дыма и копоти, о чем сообщил своему собеседнику. — Правда? — Кадзуха усмехнулся. — В таком случае… — его нос мило сморщился так же, как когда он пытался прислушаться к какому-то запаху, — очень интересно. Мне кажется, я чувствую запах горящих перьев феникса.                      — Алхимик, о котором ты говорил, — сказал Скарамучча на следующее утро, пока они лежали после пробуждения. Волосы Кадзухи щекотали его, но Скарамучча не обращал на это внимание. — Думаю… Думаю, я бы хотел с ним встретиться. — Я тоже так думаю, — Кадзуха согласился и поднялся на ноги. — Прошло много времени после моего последнего визита в Мондштадт. Как думаешь… куда нам стоит отправиться дальше? Скарамучча колебался. Ему было слишком приятно чувствовать себя принятым последние несколько месяцев. Сможет ли он пережить встречу с другими людьми, которые могут не оказаться такими же щедрыми на прощение, и рискнуть вновь посетить места, разрушенные им когда-то? Часть его застряла в этом чувстве, запертая в тюрьме за грехи и хранящая воспоминания о страдании и горе. Другая часть хотела умереть, чтобы Скарамучча смог взять вину за собой в могилу и никогда не получить прощение за свой позор. И, все-таки, была еще одна часть, которая искала конца. Раскаяние. Искупление. «Может… Может, я не хочу умирать». Не наступило ли время двигаться дальше? — Иногда я продолжаю думать, что… — вслух говорит Скарамучча, потому что, несмотря на всю проявлявшуюся самоуверенность, он все еще нуждался в чужом мнении, искал одобрение. — Было бы лучше… если бы я никогда не был рожден. Я появился на свет, чтобы хранить гнозис, но не смог сделать даже этого. Кадзуха протянул ему руку помощи, и Скарамучча принял ее, чтобы подняться. — Что ж, я не могу помочь, но думаю, мне было бы очень жаль, — Кадзуха улыбался, осторожно убирая осенний лист с волос Скарамуччи, — если бы ты, вероятно, не был рожден для чего-то гораздо большего.