Синие цветы

— Я так много слышал об этой болезни, но чтобы увидеть воочию… Пока Костя сгибался в приступах сильного кашля, Саша гладил его по спине и не переставал говорить. Он со стеклянным взглядом рассказывал ему об отвратительной погоде в Москве, о том, что скоро дни станут длиннее, а еще много рассуждал о Боге. Забавный Сашка: Костя ведь не верит в Бога. Иначе он бы не оставил здесь свое творение умирать без помощи и без надежды. Кашель постепенно проходит. И от плохого самочувствия остаются только небольшие сгустки крови и синие лепестки на светлом кафеле. — Костя, тебе лучше? — дрожащим голосом интересуется Саша. Его взгляд словно бы не здесь — такой далекий — он пронзает душу Екатеринбурга насквозь. — Костя? — Да, мне лучше, — наконец-то выпрямляя спину, Уралов успокаивает Сашку. Да, не каждый день ты узнаешь, что твой лучший друг болеет такой страшной болезнью. А главное, ты не можешь помочь. Много кто слышал о существовании Ханахаки — что-то вроде заболевания, передающегося по наследству, излечить от которого способна лишь любовь. И, пожалуй, самое забавное то, что появляется болезнь тоже в результате долгой и невзаимной любви. — Что ты будешь делать, Кость? Знал бы он сам, что ему делать. О Ханахаки не слышали уже лет так шестьдесят — семьдесят: нынешние поколения врачей даже не знают что это такое. — Костя? — допытывает Саша. — Нужно взять себя в руки, — казалось, он говорит это сам себе. Подхватывая ослабевшего друга за плечи, Романов помогает встать на ноги и, ударяясь о косяки, дойти до спальни. Уралов валится на мягкую кровать, позволяя себе хотя бы немного расслабиться. Он не спал всю ночь, ведь провел ее в ванной один, задыхаясь от нескончаемых приступов, пока не пришел Саша. Как выяснилось позже, Санкт-Петербург приехал в девять утра, и тогда он явно не ожидал застать друга в таком положении: всего в крови, уставшего, с красными глазами и щеками. Ясное дело, Романов очень испугался. И когда по описаниям из старых мифологических книжек, которыми они с Костей зачитывались в юношестве, узнал болезнь, впал в оцепенение и конкретнейший ужас. — Il faut réfléchir, — кажется, сейчас Саша переходит к новым стадиям принятия ситуации и наконец-то выпадает из оцепенения. Он активно расхаживает по комнате, говоря на французском, что выдает крайнюю степень его волнения. — Nous avons entendu parler de familles avec cette malédiction, mais pour que tu aies ça… Не может быть! Je ne crois pas! — всплескивает руками Саша. — Как видишь, может, — снисходительно улыбается Костя, но в этой улыбке нет ничего живого. — Ты же город! Как! Ведь болезнь передается par parenté! — кажется, Саша сейчас на стадии отрицания. — Не может быть! Нет, Костя, это точно что-то другое. — Что же тогда? Костя уже знает, что это именно оно — то самое. Он болен уже как два месяца и успел перерыть немало литературы, прежде чем убедиться окончательно. Также как Саша сначала не верил, сваливал на простуду. Ага, простуду, когда из груди вырываются куски синих и ярких цветов вместе с кровью. — Костя… — Романов в бессилии сжимает волосы в кулаке и падает на пол на колени, прямо там, где стоял. — Я не могу поверить… — Я тоже, Саш, — Уралов улыбается, чтобы хоть как-то подбодрить друга, но тот даже не смотрит на него. Саша кусает губы и пялится в пол. — Тебе нужно к врачу, — взгляд становится твердым и уверенным, буквально за секунду пропадает вся растерянность. — Мы обратимся за помощью и тебе помогут. Не помогут, Костя уже знает об этом. Он даже не собирается идти к врачу: исход очевиден. Великий Новгород, где последний раз была замечена такая болезнь лишь сочувственно помотал головой: Константин Петрович, мне очень жаль, по всем данным значится: «Неизлечимо». — Костя, — Саша подползает ближе, смотрит прямо в глаза и звучит по-настоящему решительно. — Ты должен ему рассказать! Не сказать, что такого решения не было в голове у Уралова. Просто как можно? Он столько лет хранил эту тайну во имя их нерушимой дружбы не для того, чтобы в один момент все испортить. — Ты расскажешь ему, — продолжает напирать Саша. — Ты же понимаешь, что мне станет хуже, если он не ответит взаимно? — а он и не ответит, они оба знают. — Саша? Глаза Саши наполняются слезами, и он падает в объятия Екатеринбурга. Такие теплые объятия, что Москва бы умер от ревности. А Костя умирает от любви.

***

В это время в Челябинске Юра заседает с Ильей в своем кабинете, и по плану дня это значится «деловая встреча», но по личным графикам обоих это «зарубимся-ка в карты на желание». — Да! — Курган добивает Юру припрятанным тузом, избавляясь от последних карт. — Победа, Юрка! — Чмо ты ебаное, — сквозь зубы отвечает Татищев, нервно одергивая пиджак. — Ну-ну, не выражайся. А то мне еще желание тебе загадывать, — в карих глазах так и пляшут черти. — Блять, знал же, что с гандонами играть не надо, — цедит Юра. Он ненавидит, когда задевают его гордость. Вот Катюху в карты он всегда обыгрывал, причем, как маленькую, так и большого. — Загадывай быстрее, у меня дела. — Ой, какие мы деловые. Важный какой, бумажный… Что бы загадать? — и приставив палец к губам — поза «а ля великий мыслитель», Илюха начинает свою пытку татищевских мозгов. — Может быть в юбке станцевать? Или же подарить Московскому поцелуй? Знает же черт, секретные приемы! Ну это уже не игра, а надувательство, это уже ниже пояса! — Только попробуй! — Струсил, Юр? — Да что бы я струсил?! — бьет кулаком по столу Татищев. — Желай давай! — Пойдёшь на предновогодний корпоратив с букетом цветов, — Ухмыляется Илья. — И не расстанешься с ним до конца вечера. Будешь всем говорить, что тебе подарили. Юра правда пытается сдерживать эмоции, чтобы черти в глазах этого идиота не начали плясать чечетку. Но ему это плохо даётся: он в принципе не умеет врать и притворяться. — Вспомнил, — мрачно произносит Юра. — Чего ты вспомнил? — Почему не играл с тобой в карты на желание с тридцать восьмого. Челябинск до последнего надеялся, что Курган за эти два дня забудет о своей сумасшедшей идее, что принесёт Юре невероятный позор, от которого он не отмоется и через год. Но нет, Илья ровно за два часа до быстрого и «по-тихому» отъезда Татищева приносит небольшой букетик синих цветов «Твой любимый цвет, Юр» Но цвет здесь не столько играет роль, сколько яркая обертка с сердечками. Юра готов был засунуть Илье этот букетик в жопу. Но он же мужик и за свои слова будет отвечать. Проиграл спор на желание — исполняй, пожалуйста. Радует только то, что на этом собрании будут Катюха с Анютой. Последняя из-за первого, а первый из-за уговоров Юры — получается что из-за Юры.

***

В украшенном просторном помещении душно. Много шампанского, яркий свет, огромная елка с цветастыми игрушками, мишура — все как у всех на Новый Год, только в сто раз богаче и ярче, потому что Москва. — Я тут на одну игрушку с елки месяц проживу, — смеется Юра. Аня идет рядом в красивом блестящем платье до пола, и выглядит она еще прекраснее чем всегда. «Королева», — думает про себя Юра, стараясь сильно не коситься на ее открытые изящные плечи. Но только вот королева нервно кусает губы, стирая слой помады, и выглядит как-то чересчур обеспокоенно для праздника. — Ань, чего не так? — наконец интересуется Татищев. Он хотел спросить об этом с того самого момента, как только они встретились, но как-то все не получалось: то Владивосток с робкими вопросами о букете, то прятки от Даниса, чтобы брат цветов не увидел. И, пока никто снова не пристал со своим больным любопытством, они могут спокойно поговорить: — Ты у Кости давно был? «Значит что-то с Костей», — моментально делает вывод Юра. — Ну да, давно, — он задумывается, и собственные мысли поражают его: он не помнит, когда последний раз видел лучшего друга. — Месяц назад? Он же болел. — Он, похоже, до сих пор болеет, — у Перми дрожит голос, пуская мысли Юры в самых ужасных направлениях. — Я ему вчера по видеосвязи позвонила, Юр, он плохо выглядит. Очень. Татищев хмурится: Костя ведь не мог ему врать, правда? И если он говорил Юре, что все хорошо, то видимо так оно и было, а Аня просто нагнетает. — Мне сказал, что все хорошо и сегодня он приедет, — Юра пожимает плечами, отгоняя мысли о плохом — он будет верить другу. — Зря ты его затащил сюда, нужно было втроем тихо собраться, а так т… — Юра! — из-за спины вырастает веселая Камалия с шипучим шампанским в руке. — Что это за прелесть? — кивает девушка на цветы. И Юра сразу же переключается. Забыв все волнения и тревоги Ани о Косте, он принимается тихо разъяснять сестре условия их с Ильей спора. — И если что, мне их подарили. Не спали меня перед этим обалдуем, — заканчивает он свой рассказ. — Юра-Юра, — качает головой Казань. — Так нечестно. Если еще хоть кому-нибудь расскажешь о споре, я Илье настучу. Казань мило хлопает невинными глазками, кокетливо накручивая на пальчик локон длинных волос, пока Татищев — в некультурном шоке от такого предательства со стороны сестры — хватается за волосы, изображая дикие муки душевной боли. Еще, как на зло, Аня — единственная заступница, убежала. — Да блять! За что?! — выпаливает он в сторону смеющейся Камалии. — Просто это весело, братишка. Я буду следить за тобой, — и озорно улыбнувшись, сестра уходит. После было еще много вопросов о цветах. И тут уж Юре приходилось, отведя взгляд в стену, соблюдать условия спора. Камская действительно следила за ним, как и сказала. И подошедший Илья тоже следил, и ржал как конь вместе с остальными. — Юра, что за поклонник-то? — спрашивает Новосибирск, сдерживая улыбку. — От кого от кого, а от самого Юрия Татищева! — сотрясает руками воздух Тюмень. — Эх, Юрий, надеюсь, что это просто девушка без предрассудков, — мягко, по-отечески улыбается Смоленск. — А я всегда знал, — с мерзкой ухмылкой тянет Красноярск. — Насосал себе на костюмчик, — Руслан просто омерзителен, и лишь надежная спина Иркутска и нежелание портить праздник спасает его от татищевского кулака. Юра кидает злобные взгляды на Илью, стараясь прикрыть букет в складках черного пиджака. — Друзья! Предлагаю тост! — Москва всегда будет выскочкой в Юриных глазах, но сейчас он благодарен тому, наверное, впервые в жизни. Звон маленькой ложечки о бокал привлекает внимание, и народ со всех концов зала собирается у фуршетного стола. — Я рад, что нам всем удалось здесь сегодня собраться, — Михаил окидывает всех внимательным веселым взглядом. — Наверное, мы собираемся так впервые, но в будущем хотелось бы сделать нашу сегодняшнюю встречу традицией. Я надеюсь, что вы все по… Слышится далекий звон дверных колокольчиков, и все заинтересованно отворачиваются от стола в сторону двери. Каждому хочется знать кого еще принесло: поздороваться ли со знакомым, спросить ли имя у незнакомого, пошутить или окинуть презрением — неважно, простое любопытство. — Это Костя, — шепчет Аня, замерев в ожидании. Юра тоже давно ждет друга. Это и правда оказывается Уралов, и, неловко извинившись за опоздание он — под недобрым взглядом Москвы — проходит к импровизированному столу. На Косте прекрасный костюм глубокого синего оттенка, но вот синяки под глазами намного темнее. Скулы виднеются лучше, чем обычно. Походка не такая уверенная и твердая, какой была всего месяц назад. — Привет, — тихо здоровается Юра, когда Московский продолжает свой тост. Он волнуется. Костя не выглядит здоровым и не похоже, чтобы это была обычная простуда. — Да, привет, — ему кажется или Уралов старается на него не смотреть? — Ты говорил, что тебе лучше, — невзначай начинает Юра, но все же, сдержать обиду до конца он не в силах: осуждение пробивается в интонации его голоса. Он эгоист? Возможно. Другу плохо, а Юра способен думать лишь о том, что ему соврали. Что его подвели, обманули. Костя берет со стола бокал шампанского, отворачивает голову и пытается сделать вид, что внимательно слушает Столицу. — Костя! — чуть громче зовет Юра — благо, они в самом конце стола и никому не мешают слушать очередную балладу о прекрасном уходящем. — Ты что, врал о своем самочувствии? В голосе Юры слышится столько разочарования и тревоги одновременно, что Уралов не может больше это игнорировать. Он поворачивает голову и замирает в шоке: Юра стоит в черном с иголочки костюме, с идеально уложенными волосами… Такой прекрасный. Праздничный. Великолепный. «Как в моих мечтах, где я делаю ему предложение…», — думает Костя и его прошибает болью, идущей из самого сердца, где давно проросли цветы. Цветы. У Юры в одной руке шампанское, а в другой цветы. Букет тех самых растений, что каждый день выходят из лёгких, причиняя неимоверную боль. «Такие же синие», — мысль добивает. — Костя? Все хорошо? — в голосе Юры столько участия. А Екатеринбург может лишь смотреть на этот букет, на такого красивого Юру и задыхаться. И в голове столько неясных мыслей. Эти цветы Юра будет носить ему на могилу, а потом жить дальше с той, которая их ему подарила. Он будет жить такой красивый, пока Костина плоть будет гнить под землей. — Катюха, тебе плохо? — и в этих бездонных черных глазах столько беспокойства. Костя понимает, что зря сюда пришел, когда со всех сторон начинает чернеть — похоже на мигрень, но в сто раз хуже. Наверное, все же стоило послушать Сашу… «Костя! Как ты можешь идти в таком состоянии! — ругался по телефону Саша. — Je ne te laisse pas partir! Konstantin Petrovich, pensez à votre santé! Там будет Он, Костя, — с отчаяньем уже шепчет Романов. — Ça pourrait te tuer. — Я хочу увидеть его напоследок, — на том конце у Саши что-то падает из рук — кажется, разбилось стекло. — И не только его, Аню тоже и тебя и вообще всех. Какая разница, днем раньше или позже. Между ними более тысячи километров дорог и тишины. Болезненной и пугающей, которая бывает только в такие моменты, как этот, когда понимаешь «Это предел — конец, итог». — Как… Как ты вынесешь это? — спустя вечность едва может произнести Саша. — Никак. Я просто выпью обезболивающее. Становится очень больно, и Костя уже не может сдержать рвущегося наружу кашля. Москва на секунду замолкает, но вскоре снова продолжает красиво говорить, искоса поглядывая на Екатеринбург. Александр, стоящей недалеко от Московского, взволнованно кусает губы и заламывает пальцы. — Кость, может водички? — тихонько предлагает Аня. — Не… Кх-ха… надо, — машет головой. — Катюх, пойдем, выйдем, — Юра аккуратно обходит столик и встает рядом. Теперь их больше ничего не разделяет. — Может подышишь, лучше станет. Юра касается Костиного плеча. И можно умереть, потому что в этом касании столько тепла и заботы. В этих черных глазах столько бескрайней дружеской любви. И обезболивающие уже не справляются: Костю просто выворачивает от боли. И последнее, что он слышит, прежде чем согнуться пополам от безумного кашля, это звон бокалов и громкие возгласы счастья. — Костя! — Челябинск подхватывает его под руку, пытаясь хоть как-то удержать на ногах. Больно. Костя пытается сдержать кашель рукой, которая уже давно в крови и множестве мелких синих лепестков. Как букет в руках у Юры. Как его любимый цвет. — Что с ним?! — О боже мой, воды… При… Кто-то что-то говорит. Все вокруг говорят, но ему почем-то не слышно. И ничего не видно. В глазах потемнело. — А почему именно синий? — интересуется Костя. Лето. Жара. Они вдвоем сидят на лавке у Татищевского дома, смотрят на уходящее красное солнце, что топит в своем свете весь город, говорят о пустяках. И Юра, сидящий в лучах красного света выглядит таким спокойным и родным. — Не знаю, — улыбается Татищев. — Наверное, этот цвет ассоциируется с вами, — слегка пожимает плечами. — В смысле? — Мы познакомились с тобой и Аней, когда день был синий какой-то. — Синий день? — на грани веселого смеха, Костя продолжает улыбаться. — Ну, бля, Костян, — хмурится Юра, но в этом жесте только расслабление и невероятное счастье. — Небо прям синее-синее было, и свет какой-то синий, от реки отливало, кажись. — А почему ты тогда в черном все время? — Потому что необязательно показывать всем, что что-то любишь. Можно просто хранить это в сердце и по-тихому наслаждаться, — усмехается Юра, провожая глазами последние лучи жаркого солнца. «Наверное, это ты научил меня этому правилу тогда. Знал ли ты, что я буду любить тебя так целых двести лет? Тихо хранить в сердце и никому не показывать.» — Не может быть! Такой болезни не бывает! Это сказки! Снова слышно голоса. — Тише, он приходит в сознание. Наверное, так люди умирают. Вот о чем это «Вся жизнь перед глазами пролетела», теперь Костя знает. — Ну же очнись. Какой-то резкий запах неприятно режет в носу. Ему и без того плохо, а тут! От этого запаха снова что-то просыпается в груди. Костя распахивает глаза, сталкиваясь помутненным взглядом с Новосибирском, и сразу же сгибается от нового приступа кашля. Синие цветы. Очень много синих цветов в луже крови на полу. — Костя! Что, черт возьми, делать?! В расплывчатом силуэте Уралов может различить черный хохолок, который он узнает даже если ослепнет, потому что ни у кого нет таких мягких и непослушных волос как у Юры. — Татищев, каким это ты чудо-шампунем пользуешься? Они втроем: Костя, Юра и Аня — сидят на кухне воскресного Екатеринбурга, пьют чай и по-настоящему наслаждаются своей дружбой. Аня сильнее зарывается рукой в Юрины волосы, ворошит прядки между пальцев, пока Татищев так и млеет. И атмосфера такая дружеская и непринуждённая, что Костя почти не ревнует. — Ну, Юр? — допытывает Пермь. — Что за шампунь? — Да фиг знает, — просто пожимает плечами Татищев и как кот сам льнёт под Анину руку. — Костя! — возмущенная подруга хватает Уралова за запястье и направляет его к Юриным волосам. — Смотри, какие мягкие! Конечно, Костя знал об этом давно. Когда нечаянно касался или помогал стряхнуть пыль с головы, когда после очередных приключений вытаскивал из вороновых прядей ветки и листья. Знал это, как свои пять пальцев, верил в это, как в одну из аксиом жизни: «Юра прекрасен во всем», — гласит закон в Костиной голове. И мягкость его волос настолько очевидна. Но сейчас он впервые спокойно мог гладить чужие волосы, трогать и любить еще сильнее. — Так, оставайся в сознании! Снова слышно голоса. Но все еще темно. — Помоги же ему хоть как-нибудь! Юрин голос он узнает из всех голосов планеты, какой бы короткой фраза не была, он узнает. — Костян, да ты сумасшедший звонить в три часа ночи, чтобы пиццу обсуждать?! — сонный, прокуренный голос Юры — его личная симфония, лучше Лунной Сонаты. — Блять, у меня утром встреча. Костя чувствует себя очень виноватым. Зря он поддался порыву. Спросить какую пиццу брать на их завтрашнию встречу можно было и утром. — Юр, прости, пожалуйста, уснуть не мог… Глупая идея, я просто не подумал как-то. Давай, спи. — Ну уж не-ее-ет, — зевая в трубку, продолжает Юра, — Говоришь, что пепперони говняная пицца? Да что ты вообще понимаешь?! И Костя спорит. Слушает родной голос и уже начинает любить эту чертову пепперони. Ведь Юра так красиво воспевает ее в симфонии своего голоса, что в это нетрудно поверить. — Уралов, держись только. Когда пелена на мгновение спадает с глаз, Костя видит мутный силуэт Москвы: тот в какой-то бело-красной рубашке стоит над ним и бесконечно лепечет что-то про врача: «Недолго осталось» «Потерпи чуть-чуть, уже едут». От воспоминаний становится больно. И больнее всего даже не видеть их, а из них возвращаться, ведь так давление в груди нарастает с двойной силой. Сердце в заложниках у зеленых стеблей; легкие заполнены цветами, и даже кашлять уже не получается, только едва хватать воздуха, который вот-вот перекроют, и умирать. — Катюх, это Катюха! — и маленькая девочка выходит из-за спины такого радостного Юры. Какое же счастье! — Юрий, как это ты не знаешь?! Ты можешь его спасти! — Хочешь шутку? — загадочная улыбка играет на тонких губах. — А она тебя не хочет! Восхитительный смех. — Уведите его отсюда! Быстро! Кажется, Саша кричит. — Если я когда-нибудь умру от этих ебаных заводов, — Юра вытирает кровь с уголка рта, — То знай, — Серьезно смотрит Косте в глаза, — Я завещание забыл написать и по шкафам лазить, искать его, не надо! — И шальная улыбка на бледном лице. Смерть показывает последние мгновения жизни, чтобы забрать их. Словно бы дразнит. Словно бы и без того не худо. Воздух заканчивается, цветы наполнили легкие. Вот и конец. Итог. Но он не жалеет. Умереть от такого прекрасного и чистого чувства к такому человеку как Юра, кажется, это очень достойно. Это благая смерть. Но прежде чем погрузиться во мрак, Костя делает над собой последнее усилие. Он обязан его увидеть, посмотреть в его глаза и унести этот образ с особой. Тяжелые веки едва поддаются контролю, но глаза все же слегка приоткрываются. Юра стоит рядом с ним на коленях. Его темная макушка то расплывается, то становится чётче. Позади виднеются другие совсем неразличимые силуэты остальных, но они сейчас не важны. Важен Юра. На Юру Костя будет смотреть даже в комнате полной произведений искусства. Хотелось бы Косте что-то сказать напоследок, но чуть он открывает рот, его опережает родной голос: — Катюх, я ж, блять, тебя люблю… Пиздец. Не мог осознать и признать такое вот… — Юра плачет, слышно по голосу. А лица он совсем не видит. — А тут прям резко все понял, представляешь? Ты вот прям…меня вынудил. Заставил меня, идиот. Сашка твой молодец, что рассказал. Как же давно он мечтал это услышать, может он уже в Раю? Так внезапно легкие наполняются кислородом, что он даже не понимает в какой момент начинает спокойно и размеренно дышать. Это выходит так легко и естественно. Хотя должно быть совсем наоборот. Сейчас он задыхается только от любви и радости. Костя с лёгкостью открывает глаза, словно бы это не было чем-то невозможным еще минуту назад, и яркий свет ослепляет его. Он видит так четко, что это удивляет. — Я люблю тебя, Костян, — Юра сидит на коленях перед диванчиком, на котором он лежит. По бледным щекам струятся слезы. Но волнительная родная улыбка греет душу. — Ты жив. И прижимает Уралова к себе так крепко-крепко, и позади него Костя видит всех собравшихся сегодня здесь. По улыбчивым щекам Ани бегут слезы, Саша в истерике рыдает в плечо Московского, который мягко улыбается Екатеринбургу. И, что странно Данис в первом ряду выглядит счастливым. Остальные лица толпы улыбаются, какие-то плачут, кто-то вообще ничего не понимает и стремится расспросить остальных: «А че было то?». — Я тоже… — хрипит Костя. — Тоже люблю тебя, Юр. — Ты не представляешь, что мы тут все пережили, пока ты часа два в отключке был, — Татищев утыкается Косте в шею, не переставая тихо всхлипывать. — Лежал тут, пугал всех. — Прости. — Прощаю. И глядя в эти горящие глаза, Костя понимает, что прошел этот путь не зря. Ради их блеска, он бы прожил этот кошмар еще раз, столько, сколько бы понадобилось.

За кадром

— Я что-то пропустил? — писклявый голос разрезает тишину и все оборачиваются к источнику звука. Маленький по росту, с русыми волосами парень. И судя по удивленным лицам, неизвестный никому. — А ты кто? — первым выходит из оцепенения Курган. — Я Чусовой, — задорно улыбается мальчик. — Ну город Чусовой. — А… Ну проходи, расскажем, что пропустил.

И Илья приобнимает одной рукой парнишу за плечи, как своего закадычного друга. — Вот это короче Юрас, — Тычет пальцем на шокированного Татищего Илья. — Теперь он — пидорас.