star-crossed;

Любовь к Хелейне не была наваждением, не была яркой вспышкой, ослепившей и выжигающей все на своем пути. Любовь к ней зрела медленно и рождалась из мелочей, на которые никто, кроме них не обращал внимание. На которые до сих пор никто не обращает внимание. Ее пальцы гладят по шраму на щеке ласково, не опасливо, как трясущиеся руки мейстера, зачем-то продолжающего следить за старой раной. «Чтобы не было инфекции, ваше высочество», — так он всегда говорит. Хелейна губами касается скулы и улыбается так тепло, будто никакого уродства и не видит. — Чтобы не болело, — произносит она, и он обнимает ее за талию, голову кладет ей на грудь и не отвечает, что болеть все равно будет. Голова, пустая глазница — все это мучает постоянными болями, но она так трогательно кончиками пальцев касается его волос, что-то неразборчиво бормоча себе под нос, что он не решается рушить мерную тишину ее покоев. Он бы женился на ней; он бы был лучшим мужем, чем Эйгон когда-либо сможет. И все это не ради долга, а ради нее. Но Эймонд молчит, не решаясь признаться ей в том, что не дает смотреть на нее, как прежде. Не позволяет ему видеть в ней исключительно свою — немногим старшую — сестру, окруженную снами наяву, пауками и находящуюся будто бы не в этом мире. — Ты изматываешь себя, Эймонд, — Хелейна заговаривает первой, и выпускать ее из объятий не хочется, но он делает усилие над собой. Она опускается рядом с ним, ладонь его своей накрывает и в здоровый глаз заглядывает. — Кто-то же должен. — Матушка не оценит, даже если ты спрыгнешь с башни Мейгора. И она тут же затыкает себе рот свободной ладонью, чем вызывает у него невольную усмешку. Говорить о родителях так, будто они простые люди со своими ошибками, у них двоих всегда получалось само собой. Говорить с Эйгоном она вообще не привыкла (он и об этом знает; как и о том, что она любит распускать свои волосы, ходить босиком по траве летом и плести из дворцовых цветов венки), а он не помнит, когда в последний раз видел брата трезвым. Эймонд ее руку от лица убирает и не сразу понимает, что они держатся за руки. Слишком долго, слишком на грани, слишком не так, как положено. — Не всем же позорить нашу семью. А прыгать с башни Мейгора я не собираюсь, не беспокойся, — он убеждает ее в этом с улыбкой, давая понять, что это всего лишь шутка. Уголок ее губ чуть дергается, и Эймонд добавляет: — Не беспокойся, Хелейна. Если появится повод для беспокойства, ты первой узнаешь это от меня. Она руку из его пальцев выворачивает, по щеке его гладит с таким взглядом, что внутри что-то щемит и переворачивается. И она не улыбается, но на дне ее глаз такое тепло, что он невольно к ее ладони льнет, смеживая веки. — Ты заботишься обо всех, но кто позаботится о тебе? Ее голос звучит тихо; ее голос проникает ему под кожу, впивается в вены. И он не находит ответа. Ему так отчаянно хочется сказать: «Ты». Ему так отчаянно хочется произнести вслух все то, что наворачивает бесконечные круги в сознании, изматывая душу в разы сильнее, чем он изматывает и тело, и ум на вечных занятиях, стараясь быть лучше, безупречнее, идеальнее. Эймонд позволяет себе повернуть голову и губами коснуться внутренней стороны ее ладони. И по тому, как Хелейна не отстраняется, не захлопывается и не пытается сбежать, он понимает. Он все понимает по ее нежному, дарящему тепло взгляду. И по тому, как ее пальцы ласково касаются шрама, стараясь забрать боль, которая навсегда с ним.