Долина кукол

      Если бы кто-то сказал, что это нечестно – возвращаться раз за разом в один и тот же момент времени, чтобы прожить его снова и снова, – Дилан бы послал его к черту.       Он не пытался изменить прошлое, он был осторожен – как может быть осторожен помешавшийся, окрыленный глупец, – он всего лишь появлялся там, где можно было наблюдать и оставаться незамеченным.       Впрочем, не всегда удавалось угадать с моментом – и он попадался кому-нибудь на глаза, даже наткнулся однажды на Аллекса Серрета и Уильяма Густавссона в коридоре у главного зала.       – Вы меня не видели, – строго сказал Дилан, а мальчишки таращились на него с нескрываемым изумлением. – Не вынуждайте применять на вас заклятие забвения.       Они кивали и пятились, сливаясь с толпой спешащих на обед учеников, Дилан лишь украдкой следил за объектом своего внимания.       Он оправдывал себя тем, что ищет удобный случай, чтобы остаться с Камиллой де Блан наедине – чтобы поговорить, – однако уже спустя несколько раз использования Маховика разоблачил собственную гнусную ложь.       Если бы он хотел поговорить, он бы говорил – а не следовал за ней по пятам, не наблюдал из укрытия и только спустя какое-то время открывал свое присутствие.       Он помнил наизусть каждую ее реплику за три дня, в которые возвращался – но решился обнаружить себя только четыре раза, поздними вечерами выходных дней накануне Хэллоуина. Она реагировала на него спокойно, даже не пыталась обезоружить или выдать его.       Каждый раз он шел, чтобы рассказать ей правду – о Серрете, о том, что Темного Лорда нужно остановить, о том, что он не хочет, чтобы она погибла…       Он даже не знал, что с ней на самом деле произошло – только сухие факты из некролога: о том, что все магическое сообщество одновременно скорбит и поздравляет Джозефа Серрета с появлением наследника. Камилла де Блан умерла сразу после того, как родила Аллекса.       Дилан был на кладбище Годриковой впадины всего раз – и больше не вынес этой тягостной, мучительной тоски от созерцания ее могилы, легче от этого не стало.       Он не понимал, почему его тянет раз за разом возвращаться в прошлое – чтобы увидеть ее. В голове уже все перемешалось, он не знал какой день в реальности, он не спал, он не ел, он видел сон наяву, а когда увидел себя случайно в отражении стеклянного шкафа, ужаснулся.       Хорошо, что он не явился в таком виде – небритый, лохматый, с красными от бессонницы глазами, – в кабинет профессора Трансфигурации на семнадцать лет назад – а то она бы точно сделала из него чучело.       – Ди.       – Профессор де Блан.       Он отворил дверь, зашел в учебный класс, уверенно шагал навстречу. Он сам обалдел от своей наглости, он никогда себе подобного не позволял – но одержимость была сильнее его. Он помешался… Он не мог устоять.       На втором визите он представился как Ди – когда Камилла покачала головой и сказала, что она не знает, как к нему обращаться – а «таинственный незнакомец» это слишком официально.       Они много разговаривали – обо всем на свете, но только не о будущем – пока шли по коридору по периметру внутреннего дворика, пока она прибирала в служебном помещении кабинета Трансфигурации, расставляя книги по полкам на стеллажах… Они много смеялись: она смеялась, а он хихикал, мышцы сами сокращались, воздух сам выходил из легких, потому что нельзя было не смеяться. Дилан даже удивился, что умеет, оказывается, и так.       Ему хотелось улыбаться постоянно – хотя и губы сжимались в сосредоточенную линию. Ему тоже хотелось дурачиться – потому что телу и мыслям было легко.       Он сказал ей, что не может объяснить, зачем он здесь – иначе произойдет непоправимое. Он сказал ей, что у него есть время просто побыть с ней, но не говорил зачем – потому что сам себе боялся признаться.       Ее будто не удивляла его скрытность, его сдержанность, его скованность… Она смотрела ему в глаза, заглядывая в душу – как смотрела на него, когда он был ее студентом, – и Дилан в тот момент старался не вспоминать, что где-то в подземельях, в общежитии Слизерина, сейчас в тревожном сне, в позе эмбриона, забылась его тринадцатилетняя копия.       Камилла де Блан снилась ему. Когда он был ребенком – часто, когда он вырос – он старался не помнить, что ему снится, чтобы кошмары его не преследовали при свете дня.       – Мне нужен ваш совет.       – Вот как.       Она отложила в сторону письменные принадлежности, вложила лист бумаги в конверт, но не стала запечатывать сургучом – а подняла голову и посмотрела на замершего напротив ее стола мужчину.       Дилан тоже глядел на нее в упор, он уже знал, что в следующее мгновение она спросит, как прошел его день, и что нового в его реальности.       Она шутила, что он из параллельной вселенной, он не стал отпираться – абсурдное, но, все же, объяснение.       Он ответит, что на ужин эльфы сожгли цыпленка и переварили батат, а вишневый сок был слишком сладким. Она рассмеется и скажет, что хотя бы что-то в мире остается стабильным и никогда не меняется.       Потом он предложит прогуляться – и она согласится. Они будут долго стоять на деревянном мосту к Часовой башне, и он так и не решится сказать ей, что Джозеф Серрет – подлый обманщик, что ей не следует ему доверять…       Она невзначай спросит его, придет ли он на завтрашний Хэллоуинский пир, а он ответит, что хотел бы – но не знает, как сделать так, чтобы оставаться инкогнито.       – Это же маскарад, Ди, – улыбнется она, чуть отклонится назад, держась руками за ограждение, холодный ветер отбросит челку с ее лба. – Вы можете надеть хоть тыкву на голову или любую маску – и никто вас не узнает.       Он отвернется, в очередной раз укол совести и самоедства пронзит грудь, ему станет нечем дышать, он тряхнет головой и пообещает прийти.       Пообещает.       Он проводит ее до кабинета Трансфигурации, представит, как она проходит между рядами парт, к служебному помещению, поднимется на второй этаж, к жилой комнате – а он достанет дрожащими руками из-за пазухи Маховик времени и вернется обратно в свою реальность, в свою опостылевшую версию событий, где ему нет места, где он не может найти покоя.       Дилан лежал на спине, уставившись в потолок. У него не было сил двигаться, глаза болели, мысли в голове разрывали черепную коробку изнутри.       Если он убьет Серрета в прошлом, он изменит историю. Если он расскажет Камилле о том, что мальчишка с растрепанными каштановыми волосами – ее сын, он изменит историю. Если он скажет ей, что он не хочет возвращаться обратно в будущее и хочет остаться с ней, он изменит историю.       Он ни за что бы не сказал ей, что он и жалкий уродец, третьекурсник Слизерина, это один и тот же человек. Никогда… Он видел себя со стороны – и каждый раз ему хотелось бежать прочь, закрыть лицо руками, сесть на пол, сжаться, исчезнуть.       Дилан не считал себя настоящего лучше – он просто не задумывался даже, как Камилла – и остальные – могли воспринимать его взрослого. Он внушал страх и опасение, он был уже взрослым волком – не сопливым волчонком, – но приятных чувств точно не вызывал.       Его пальцы с ободранной кожей вокруг когтей сами за себя говорили. Он перестал ковырять корочки только недавно – потому что просто не было времени, – но от этого руки не выглядели лучше.       Дилан сел на кровати, голова заболела сильнее.       Временные петли имеют свойство запутываться, нить заколдованного песка магнитится сама к себе.       Он уже наплел узора, связал не один волшебный шарф – который рискует его придушить ненароком, – но все никак не мог понять, что сделать, чтобы остановить Серрета. Может, не в нем дело? Дилану было плевать на Серрета, плевать на школу, все перестало иметь значение – за исключением одного единственного человека, которому он пообещал прийти на хеллоуинский маскарад.       Он знал, что не придет – он просто не посмеет. Он знал, что если снова увидит ее, уже не сдержит себя – и вывалит все подчистую, как есть, не станет скрывать ни путешествий во времени, ни то, что он чувствует.       То, что он чувствовал, он назвать не мог – лишь описать одной фразой, которую ему хотелось выкрикивать постоянно: «Я не отдам тебя ему».       Маховик тихо зазвенел, Дилан поморщился, как от боли. Он не снимал медальон ни на секунду, цепочка уже натерла шею, вещица казалась тяжелой, увесистее, чем раньше. Он просто устал… Ему просто надо отдохнуть.       Но он не мог даже закрыть глаза, веки размежались, мыслемешалка запускалась мгновенно – стоило ему только немного расслабиться.       Он прокручивал в голове воспоминания снова и снова – чтобы не было искушения вновь возвращаться.       – …ты бы видела его рожу! – хохотал мужчина в черной мантии с остроконечной бородой, ввалившийся в пустой кабинет Защиты от темных искусств. – Старый осел!       Следом вошла Камилла, она тоже смеялась, смотрела на него.       – М-м-м! – протянула она, изображая директорский голос. – Попробуйте вот эту соплю – она вовсе не похожа на предыдущее воспоминание!       – Я тебе говорю, он вуаерист.       – И коллекционер кукол.       Джозеф взмахнул рукой, свечи вспыхнули на столе, ему в раскрытую ладонь прилетела записная книжка. Он сверился с записями в ней, затем отправил обратно в ящик заколдованного буфета.       – Не будем отвлекаться, – моментально сменив тон, произнес он. – Тебе удалось найти его?       Камилла достало что-то мелкое, размером с монету, из внутреннего кармана мантии, бросила стоявшему посреди класса в горделивой позе Джозефу, тот ловко поймал предмет.       – Прекрасно.       Дилан в тот миг был готов произнести непростительное заклятие – настолько его привела в бешенства сцена. Он наблюдал за ними из ниши в стене, спрятавшись за колонну, они были настолько увлечены беседой, что ему не нужно было особенно скрываться.       Он вернулся именно в тот момент случайно – он всего лишь хотел обыскать кабинет Серрета, пока тот был на обеде.       Камилла сияла, она была довольна, она была рада его скупой похвале… Как она может смотреть на него – широко распахнутыми глазами, с улыбкой, любуясь? Дилану хотелось разорвать его на куски, вырвать ему сердце, перегрызть глотку, не как в дымке забытья, когда он в обличье оборотня – а помнить это, ощущать это, упиться этим. Но он сдержал себя, потому что знал, что это не поможет.       Она любит его. Осознание царапнуло грубо, оставляя рваные края у раны. Когда любишь, не видишь ничего вокруг, ты слеп…       Серрет разглядывал перстень с красным мерцающим камнем, Камилла подошла к кафедре и села на стол, начала болтать ногами в воздухе.       – И что дальше? – спросила она, не скрывая напавшей на нее скуки.       – Ждать.       – Иногда мне кажется, что ты сам не до конца понимаешь своих многоходовок, – усмехнулась профессор де Блан. – Лишь делаешь вид.       Джозеф подкинул украшение в воздух, а когда оно упало обратно в руку, спрятал за пазуху.       – Думаешь, старый дурак действует иначе? Он даже не видит, что творится у него под носом – а мнит себя всеведущим.       – А ты хочешь его обыграть.       – Я играю в свою игру, Камилла, мне нет дела ни до Дамблдора, ни до Министерства.       – Которому ты обещал долю в своем предприятии, когда оно будет на плаву, – закончила за него де Блан.       – Когда я захочу от него избавиться, – усмехнулся в ответ Серрет. – Когда что-то начинаешь, надо сразу продумать, как из этого выходить… От балласта надо избавляться.       – Тебе всегда мало.       – Я мыслю широко.       – Как Дамблдор, который не видит важное у себя под носом, – возразила Камилла, продолжая болтать ногами. – Вокруг тебя люди, а ты их используешь, как инструменты, как ингредиенты для супа.       – Они сами этого хотят, я даю им шанс участвовать в чем-то грандиозном.       – Все, без разбора?       – Да.       Де Блан покачала головой, взяла со стола деревянную фигурку человечка на шарнирах, стоявшую в позе на коленях со сложенными в молитве ладонями, начала выпрямлять конечности. Руки фигурки легли на голову, так, словно кукла страдала от мигрени.       – Я, правда, не понимаю, неужели тебе это все нравится? – скривился Серрет, нарушая повисшую тишину. – Эта школа, эти дети – это же так мелко.       Камилла пожала плечами, он продолжил.       – Ты же хоронишь себя заживо в этой дыре, ты могла бы уже давно получить все, что хочешь – с твоими-то способностями!       – Ты прямо как моя бабушка, – мрачно отозвалась де Блан.       – Она права, Камилла. Тебе никто этого не скажет прямо, никто не рискнет – а я говорю. Только подумай, что можно сотворить, объединив усилия!       – Я и так тебе помогаю.       – Я знаю. Я вижу. Но ты можешь больше.       – Могу. Но не хочу.       – Глупо.       Профессор де Блан вновь пожала плечами, посадила фигурку человечка на стол, кукла прижимала руки к голове, широко расставив ноги – чтобы не потерять равновесие.       – Ты по-прежнему играешь в игрушки, боишься масштаба, – говорил Серрет, медленно шагая ей навстречу, глядя в лицо. – Сколько еще ты будешь оставаться клоуном в цирке Дамблдора? Дожидаешься, что тебя снова обвинят в том, что ты подожгла дом и убила всех, кто был в нем – потому что нужно найти виноватого?       Он подошел к ней вплотную, комната заполнилась электричеством, женщина гневно вскинула подбородок.       Дилану в тот момент было наплевать, что он имеет в виду – звучало это ужасно, и ему вновь захотелось пустить смертоносный зеленый луч в Серрета. Он едва сдержал себя – а они его все так же не замечали.       – Пусть обвинят, – наконец изрекла Камилла, соскальзывая со стола, вынуждая Джозефа отступить на шаг. – Я профессиональный клоун.       Она вышла из кабинета, минуту спустя ушел и Серрет. Дилан хотел бы забыть подслушанный разговор – но не мог.       Серрет чудовище. Дилан тоже чудовище.       Семнадцать лет назад – еще слишком рано, чтобы искать доказательства. Тринадцать лет назад – слишком поздно.       Помимо ярости и ненависти к гребаному Темному Лорду внутри закипало еще какое-то чувство, определение которому он не мог подобрать – особенно в момент, когда он подошел к ней близко, со своими змеиными речами, когда она смотрела на него широко распахнутыми глазами.       Ревность… Каждый раз, когда он видел их вместе – еще тогда, во время учебы. Ревность. Мерзкий ублюдок, он недостоин ее – как и все остальные.       Все как будто бы всегда знали, что де Блан и Серрет вместе – даже еще до того, как они объявили о помолвке – в канун Рождества, а затем решили покинуть Хогвартс, когда Дилан учился на последнем курсе. Они могли быть любовниками долго – просто не афишировали это, не делали напоказ…       Но Дилан следил за ней все три дня, Серрет был холоден, пусть и обсуждал с ней открыто свои хитрые планы, он не подпускал ее близко – а она будто чувствовала, что рядом с ним опасно.       Ревность. От вспышки воспоминания Дилан вскочил с кровати, хватая ртом воздух. Маскарад! Перекошенное от досады, от злости, от зависти, от недоумения лицо Серрета – пока де Блан танцует с незнакомцем в красной маске демона, с рогами и зубастой пастью!       Дилан тогда тоже скрипел зубами от злости и зависти – но лишь наблюдал со стороны, как и все ученики и преподаватели на пиру Хэллоуина.       Он тогда успокоил себя, что человек в черной мантии и красной маске был трюком де Блан, чтобы позлить Серрета и повеселить толпу – как ее танцы с манекеном, – однако сейчас он вдруг понял.       Все уже произошло.       Он пообещал вернуться… С незнакомцем в красной драконьей маске Камилла танцевала, когда Дилан учился не на третьем курсе, а на седьмом.