Всё хорошо будет

— Не нравится он мне. — делится откровением с отцом Игорь в один из промозглых питерских вечеров. На кухне тепло, светло и пахнет борщом, поэтому моросящий за окном дождик не страшен. Пояснять, о ком завёл речь мальчик, Константину уже не требуется. — Мне тоже. — буркнул в ответ старший Гром, ложкой скребя по дну тарелки. Не лжет, нет, но все же недоговаривает. К Смирнову Костя всегда испытывал чувства, откровенно говоря, смешанные. Если быть совсем откровенным – Смирнов коллегу чаще раздражал, раздражал до зубного скрежета, до подрагивающих холодных рук. Этими руками так и хотелось придушить неугомонного. И знал ведь Юра об этих потаенных желаниях, ухмылялся гаденько, хлопал в ладоши и это свое «браво» все повторял, а Гром не сомневался в том, что подлеца этого терпеть не может. Так было с самого первого дня их знакомства до дела об Анубисе и спора, который едва не закончился смертью напарников. После Юра стал вести себя странно. Страннее, чем обычно, сказал бы Костя. Он и раньше нелепым был, чудным каким-то, а сейчас и вовсе... — Тогда почему ты с ним водишься? — не может понять отца Игорь. — Не спрашивай, сам не знаю. — честно отвечает старший Гром, зажимая в зубах сигарету и задумчиво фильтр пожевывая. — Но ты же вон с Игнатом дружишь. — Ну не начинай, пап. Юра был шумным, острым на язык, дурным во всех смыслах этого слова. Он смеялся над начальством, над коллегами, над Громом в частности и очень часто - смерти в лицо. Делал это, когда лез вслед за Костей на рожон, когда ответственно выполнял работу, когда занимал деньги у гнилых, откровенно говоря, людей. Гром этого не понимал, но когда от Смирнова начинало потягивать жареным - помогал, чем мог. Так и не заметил, когда Юра вдруг стал мозолить глаза не только на работе, но и дома. Сначала заваливался с какими-то бумажками, "по делам", потом под предлогами в стиле: "мимо проходил, да не туда повернул", а потом и без предлогов вовсе, просто так. И до того непривычно тихим он становился в маленькой питерской квартирке, непривычно серьёзным, почти грустным, но стоило Косте ляпнуть что-то в адрес гостя, как Смирнов вмиг превращался в прежний ураган самодовольства, бесстрашия и глупости. Игорь коллегу отца и вправду недолюбливал, причины на то были. Свежи ещё воспоминания об Анубисе, о том проклятом деле, об отце и, собственно, Юрии, направляющих друг на друга оружие. Кто знает, чем все кончилось бы, не появись рядом плачущий мальчишка. Это уже после Гром заметил, что патронов в пистолете на тот момент не было и своему, на тот момент, противнику ему ответить было нечем. Не сказать, что полицейского осознание того, что он мог бессмысленно помереть, напугало. Не в первый и не в последний раз такое происходит. Когда после очередного задания Гром поделился пасмурными мыслями с коллегой, тот молча кивнул, выудил из кармана сигарету и трясущимися руками не с первого раза её поджёг. Костя не заметил, но в тот момент поменялось многое, и перед следующим заданием Юра впервые в жизни на сторону Прокопенко встал, когда тот старую песню завёл про эгоистичность Грома и про то, что "спецов вызывать нужно, не то последней будет эта облава". Встал-то он на сторону Феди, да только за Громом все равно побежал, когда тот в одиночку в самое пекло бросился, друга вновь не послушав. И когда тому пуля в плечо прилетела, кинулся горе-героя грудью от вражеского огня закрывать. И от врачей отвязаться Косте Юра помог, и домой тоже он отвёз, и даже плечо перемотать по-человечески только он сумел, игнорируя крепкую ругань и шипение. Однако, когда опасность оказалась позади, в холодной темноте чужой гостиной он первый вдруг Костю попытался призвать к разуму. Вернее, к его остаткам. — Ты меня можешь конечно нахрен послать, но это уже перебор, Гром. — тяжело выдыхает Юра, глаза уставшие ободранными ладонями потирая. — Нельзя так, без страховки и под пули... — Так и иди нахрен со своим мнением. — плюётся Костя громко и зло. Оно и понятно: обидно, что задание провалилось, плечо болит, а наутро ещё перед Федей извиняться за самоуправство это. Тот хоть и хороший друг, но злопамятный, все косяки товарища припомнит, да еще на потеху участку выставит. — Я-то пойду, ты только это, потише... Игорь спит поди уже, — напоминает Смирнов осторожно, чем только больше раздражает хозяина квартиры. Гром знал, что отцом он был, откровенно говоря, паршивым. Дома бывал редко, обещания свои нарушал, вернуться мог едва живым, только успевай дырки от пуль считать. И даже сейчас первым о ребенке вспомнил Юра. Это бесило, нет, по-настоящему злило и без того пребывающего на грани мужчину. — Без тебя знаю, я его отец вообще-то. — Если так и дальше продолжишь под пули прыгать, то Игорь и без такого отца останется. — отрезает Юра сурово, а Костя уже рвать и метать готов. — А ты хрен ли так за меня переживаешь? Месяц назад первый был готов пристрелить! — натурально рычит старший Гром, со скрипучего дивана вскакивая. — Я бы никогда на курок не нажал, Кость, — поднимается вслед за коллегой Смирнов и в этот момент лица их находятся непозволительно близко друг к другу. — Да и не нужно это, сам неплохо справляешься с самоистязаниями. Тебе же на себя плевать, это я уже понял. На Федю ты тоже хрен клал, допустим. Но ты об Игоре хоть на минуту подумай. У него кроме тебя никого нет, как ты не понимаешь. Ты помрешь - так кто о нем позаботится? В глазах у Грома огоньки нехорошие пляшут, на плечо он себе давит позже, чем с языка ядовитые слова скопом падают и еще долго от стены к стене пляшет оглушительное эхо. — А ты в отцы записаться решил? За мужиками бегаешь, так своего уже не надеешься заиметь, да? Ты же поэтому так к Игорю прикипел? В гостиной виснет тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно только, как Юра воздух сквозь зубы шумно втягивает и сглатывает. Это слышит даже Игорь, что почти весь разговор за углом прячется. Подслушивать плохо, да что же поделать? Яблоко от яблони, и никакое воспитание не поможет. Мальчик слушает, затаив дыхание, и до того ему обидно за человека, которого мгновение назад он терпеть не мог, что стыд накатывает горячей волной. За то, что мелкие подарки Смирнова Игорь под кровать закидывал, за то, что на добродушное "малой" гадостями плевался, за то, что смеялся с отцом над тем, кто папу домой живого привёл, а теперь еще и за него, Игоря, заступался, как за родного сына. Ответа так и не последовало. Игорь услышал лишь, как хлопнула входная дверь и скрипнул под отцом диван. По щеке побежала скупая солёная капелька. После ночного разговора Юра больше не заходил. В квартире вдруг стало непривычно тихо. Не только из-за исчезновения Смирнова, отец и сын тоже говорили редко, будто знали, что на душе друг у друга противное что-то, тяжёлое. — Дядь Юр, а Вы чего не заходите больше? Игорь встречает Смирнова случайно. Его машина стоит неподалёку от фургончика Игната и мальчик впервые сам разговор заводит. Юра хмурый и уставший, но при виде ребёнка расплывается в знакомой улыбке и торопливо выкидывает только начатую сигарету. При ребенке курить неправильно как-то, хотя дурной пример перед Игорем был постоянно – папа. — Привет, малой. Работы много, сам понимаешь наверное. Как только - так сразу, как говорится, — показательно бодро отвечает полицейский, но Игорь-то видит, что в глазах у мужчины тоска, вкупе с обидой. Это "как только" наступает слишком скоро и лучше бы не наступало оно вовсе. Гром вновь на рожон лезет, и на этот раз пуля не гладит мягко по плечу, а впивается в бок. Скорая, больница, тяжёлое состояние. Юра открывает дверь чужой квартиры ключами, которые успел выудить из кармана Грома, когда помогал того в машину класть. Игорь подозревает худшее, когда не видит на пороге отца и замечает кровавые пятна на руках Смирнова. Тот успокаивает, как может. — Ты не переживай, малой. Жить будет. — у самого трясутся пальцы, лицо бледное, в глазах страх и растерянность. Он не знает даже, зачем сразу в квартиру к Громам побежал. Казалось просто, что так правильнее всего. Не оставлять же сейчас Игоря одного? Пусть Костя сколько хочет потом ядом плюётся, а за сыном его Юра присмотрит. Они молчат почти весь вечер. Смирнов копается на кухне, мальчик молча наблюдает за взрослым с дивана, но не убегает. Игорю тоже будто бы спокойнее, когда рядом кто-то, кто может сказать, что папа жив и хорошо все будет. Чёрный плащ полицейского и кобура лежат на краю стола. На Юре пыльная рубашка с закатанными до локтей рукавами, длинные волосы собраны в смешную гульку на затылке. Если бы руки так не тряслись, можно было бы и вовсе подумать, что все именно так должно быть. Без криков, без слез, без трагедий, а сейчас и папа выйдет из туалета в майке, с пятном на плече, которое ну ничем не отстирать. — Ты ешь, ешь. — мягко напоминает мужчина, когда они сидят за столом, а на тарелках остывает что-то, смутно напоминающее макароны. — У папы вкуснее... — вырывается у Игоря раньше, чем он успевает прикусить язык, но Смирнов только улыбается криво, а потом и вовсе смеётся тихо. На ресницах у него едва заметно предательская влага проступает. — Я и не сомневался. Игорь плачет почти в открытую и тоже смеётся, носом шмыгая громко. Вечером, когда Юре кажется, что Игорь ушёл спать, он даёт слабину, но не в пределах квартиры. Он выходит на лестничную клетку и на ступени садится, закуривая. Пальто черное, любимое, набрасывает на плечи, чтобы не так сильно пробирал холод. Он думает о произошедшем, о том, как отреагирует на вольности Смирнова Костя, кровь на руках своих вновь видит и выдыхает ужас прошедшего дня с сигаретным дымом, когда что-то тёплое плеча касается. — Всё хорошо будет. — говорит Игорь, занимая место рядом. Юра ему подол плаща пододвигает, чтобы на холодном мальчишка не сидел, а потом и вовсе на плечи ткань перебрасывает. Замёрзнет ведь пацан, а Смирнов перед Громом за него головой отвечает. *** Костя возвращается домой утром. С трудом из больницы вырвался, Федя, как узнает, наверняка скандал учинит. С пулевым из палаты только Гром может додуматься сбежать. Дверь не заперта, у порога - до боли знакомые туфли, кобура, притом явно не хозяйская, висит на крючке. Полицейский хмурит брови и бесшумно проходит в гостиную, чтобы там, на диване, увидеть мирно спящего Игоря, укутанного в пыльное пальто Смирнова. Сам владелец вещицы похрапывает на полу, опираясь о ножку дивана. В круглое окно воровато заглядывает рассвет.