Немой крик

Ойкава замечательный капитан, в этом сомнений не возникает ни у кого, хороший брат и хороший друг, по крайней мере Иваизуми, когда он не метает во все стороны колкие шутки, говорит именно так. Ойкаву любят, ценят, купают в лучах славы, им восторгаются. И Тоору склонен верить в это. Как минимум он пытается себя убедить в том, что всё видимое – доподлинная истина. Но вечно бегать от собственного хвоста не удавалось никому – наступишь на кончик или вовсе запутаешься, как запутался Тоору. Он чувствует себя Минотавром, заточённым в лабиринте без выхода. Обычно, когда в голове сумятица, а в душе чёрт ногу сломить может – настолько клубок запутанный - , Ойкава с головой уходит в волейбол, забывая собственное правило выходного дня. Анализ потенциальных противников, тренировки, игры, короткий сон – жизнь на неопределённый период превращается в цикл, перемены в котором почти нереальны. «Эскапизм не выход,» - заметил как-то Иваизуми, но Тоору мог бы смело поспорить с этим утверждением, только сил на споры нет. Ветреный июльский вечер, время перевалило за десять – все дети уложены спать, на площадке из живых душ только бродячие коты. Ойкава отталкивается ногами от рыхлой земли, раскачивается на скрипучей качели вперёд-назад. Мама буквально выставила его на улицу, оторвав от телевизора, карандашных огрызков и миллиона тетрадей. И если бы это кто-то заснял в слоу мо, то Тоору сказал бы, что в этом весь он: после каждой вершины (будь она реальной или метафорической) резкий спуск, от которого так же в груди всё сжимается, как в момент, когда качели опускаются, чтобы взмыть ещё выше. Под пальцами, стёртыми в кровь – следствие непрерывных тренировок – металл ощущается как ледяная лава. Минута ощущается как шестьдесят ударов кнутом – также невероятно долго. Качели взлетают выше, Ойкава стискивает металл ладонями, выкидывает корпус тела вперёд и голову тянет к небу, к самым звёздам, чтобы зависнуть на миг дольше, чем в тот раз – у физики свои планы. Он снова со свистом летит назад. Обидно. Досадно. Останавливаясь, Тоору шоркает ногами о песок. На секунду возникает тишина, и только ветер шепчет что-то, робко вторя подсознанию волейболиста: «ничтожество» «снова недостаточно старался» «снова проиграл» Победа и поражение – две стороны одной медали, одного матча, Ойкава прекрасно понимает это, но каждый раз, когда он оказывается по другую сторону корта от оваций и поздравлений, бьёт слишком сильно, куда-то в область сердца и слёзных желёз. Где-то в душе разгорается гордость за ребят из Карасуно – Тоору никогда бы не признался в этом вслух –, но горечь не даёт распробовать её на вкус. Действительно ли он такой хороший капитан, раз не смог в свой последний год старшей школы привести команду к национальным? Раз не смог довести их даже до матча с Вакатоши? Действительно ли он такой хороший сын, раз своим поведением заставляет маму не спать допоздна от волнения? Насколько он на самом деле хорош? Ойкава не знает. Над префектурой Мияги небо чистое настолько, что можно посчитать все звёзды, отыскать все созвездия и заметить точки далёких планет. Была бы его жизнь лучше, родись он не в этой галактике, не в этой вселенной? Тоору часто задаётся этим вопросом, смотря на небо, покрытое сияющими одеждами. Ойкава поднимает руку и пальцем, словно кистью, соединяет звёзды невидимыми линиями – это его способ успокоить мысли, остановить их пугающую, тёмную вереницу, и пусть хоть кто-то попробует сказать, что это глупо. Тоору прикрывает глаза. Он не знает, сколько проходит времени (пять минут? Час? Два?), прикосновение чего-то холодного ко лбу возвращает его в реальность. – Какого чёрта? –Ойкава скользит взглядом по жилистой руке к лицу того, кто нарушил его хрупкий покой, и злость пропадает. Сбоку стоит Иваизуми, старательно отводящий взгляд, который то и дело падает на изнурённое отсутствием нормального сна лицо. – Это я должен спрашивать, Дурокава, – Хаджиме пытается сохранять непринуждённость, пока может, пока волнение не захлестнуло с головой, и Тоору действительно ценит это: нет ничего хуже, когда вокруг тебя ходят, как по яичной скорлупе, когда на каждый эмоциональный сдвиг бросают «как же тебя жалко» или что-то подобное. Ойкава ненавидит жалость, а в Иваизуми её меньше, чем ноль, – расскажешь? Иваизуми кидает на колени Тоору жутко сладкую газировку, которую он пьёт каждый раз, когда подавлен чем-то. Ойкава не может не улыбнуться: больше глазами и уголками губ, совсем чуть-чуть. Может именно из-за того, что он понимает его как никто другой, Ойкава и полюбил своего друга? Правда, это ещё одна вещь, в которой он не собирается признаваться в ближайшее время: неуверенность, которую Тоору хоронит под саваном из самолюбия, сжирает все слова, зарождающиеся на языке. Хаджиме не уточнил, что именно он хочет услышать, хотя Тоору и сам прекрасно понимает, каких слов от него ждут, но он не готов, не сейчас. Поэтому он открывает жестяную банку и начинает рассказ: про экзопланеты, про знаки зодиака, про мультивселенные. Рука больше не сжимает ржавый металл, она сжимает такую же мозолистую руку, как и его собственная. Они сидят на детской площадке - один на песке, один на качели -, они смотрят в неподвластные пока человеку дали, пускай и видят перед собой лишь чистое небо Мияги. Они делят одно разочарование на двоих и одну надежду на то, что в следующий раз вершина поддастся им. Ойкава думает, что совершенно неважно, свяжет ли Хаджиме свою жизнь с волейболом, как он, или нет – они всегда будут стремиться к победе бок о бок, пускай и каждый к своей собственной. Их переплетённые руки тому доказательство. Один небольшой разговор не наведёт порядок в голове, не разложит всё по полочкам, Тоору предстоит долгий путь. Но один разговор даёт напоминание: он не один на этом пути. Рядом с ним есть Иваизуми, который ценит его любого: гордого собой и раздавленного, шутливого и молчаливого. Иваизуми, который никогда не будет жалеть. Иваизуми, который знает обо всех недостатках и косяках Тоору, но всё равно остаётся рядом. У Ойкавы губы, искусанные за отсмотром матчей, подрагивают, сжимаются в линию, чтобы не выпустить рвущийся всхлип. Слишком много чувств, слишком много мыслей. Как по эффекту домино всё тело пробивает мелкой дрожью – Хаджиме чувствует это. Он меняет положение, садится на корточки перед Тоору, одной рукой похлапывая по колену, а другой, продолжая сжимать ладонь друга. Он больше не отводит взгляд, он смотрит прямо в глаза Ойкаве. Несгибаемость. Опора. Теплота. Вот что видит Тоору в Хаджиме. Первые слёзы с того дня слишком громкие в своей немоте и обжигающе горячие. Иваизуми не осудит, не посмеётся, ведь он сам как-то говорил: «Сильные тоже плачут». Они сидят так бесконечно долго: Тоору уже успокоился, а Хаджиме всё не отпускает. Не то что бы Тоору против, ему сейчас нужен этот контакт больше всего на свете. – Когда-нибудь я буду с тобой откровенен до конца – обещание, которое Ойкава во что бы то ни стало попытается сдержать, пускай оно и просто сорвалось в моменте с языка. Когда-нибудь Тоору обязательно распахнёт для Хаджиме невидимую дверцу, расскажет и о страхах, и о том, что чувствует, и о своей безграничной любви к нему. Где-то в далёком космосе рождается звезда. Сжатие руки. «Спасибо» «Я буду ждать».