Правильный выбор

— Да что вы ёрничаете, как идиотка! — Крикнул Глеб и одновременно захлопнул дверь изо всей силы. — Вы же мама! Наша мама! — осёкся. — Мама своей дочери! — исправился. — А ведёте себя как хейтер какой-то! Этери как стояла около стены, так её и пришибло к ней. Нифига себе год с критики начинается. Идиотка. Хейтер. А Глеб продолжал. — Да насрать мне на это фигурное катание. Не сошелся белый свет на нём клином. Не будет фигурки, будет что-то другое. Не это главное, а семья! Я семью никогда не променяю на личную выгоду. Как вы не понимаете! Не во мне дело! Я и без фигурки устроюсь неплохо. Я не идиот, мам Этери! Я колледж математический закончил. Я на Бинансе уже вывожу деньги, и следующий год мы аренду заплатим сами. Слышите! Я не содержанец какой-то! Я не буду жить за ваш счет или за счет другого родителя, лишь бы остаться в фк! Фк — это точно не то, ради чего я пойду по трупам. Точно! Как вы не понимаете! Эти идиоты не меня хотят уничтожить, они хотят разбить мою семью! Вы понимаете?! Семью вашей дочери! Так доходчивее???? — А ну тихо! — шикнула Этери на разбушевавшегося, как на собачёнка. А он и есть, относительно неё, щенок. Ишь ты, раскрыл пасть и лает. Парень, как по команде, мгновенно сник и даже как будто сдулся. Уж что-что, а гасить истерики у животных и детей она умеет. — Извините, — проскулил Глебушка, сел на край кровати и спрятал лицо в своих больших лапищах. — Знаете, это было еще до Дианы. Я уже учился в Москве, а домой в Питер приезжал на каникулы только. — Начал Глеб помолчав, тихо, спокойно, как будто не было той недавней истерики, и издалека. — И в один приезд, я понял что что-то дома изменилось. Не в семье, а именно дома. Потому что семьи не стало. Нет, всё было, вроде, как всегда — мама, папа, квартира, дача. Но отдельные люди. Не семья. Мама резко постарела. И папа пригнулся, вроде как даже стал ниже ростом. Еще ниже. Папа больше не шутил, мама больше не смеялась. Они разговаривали, но… как чужие. Со мной старались вести себя как обычно, но это напоминало какой-то театр. Мало им театра на работе, они внего еще играли дома. Я у них спрашивал, у обоих вместе, потом по-отдельности. Они говортли, что всё в порядке. Но я же чувствовал, что не всё в порядке. Я позвонил Володьке, брату старшему, папиному сыну, и он мне рассказал. Папа начал сниматься в одном проекте. Вначале стал приходить пьяненьким, потом каким-то пожеванным и со следами женской косметики, потом стал задерживаться до полночи, являясь домой на рассвете. Маме говорил, что такой проект, такой график, съемки с заходом в ночь, что гримерши красят его вначале в своём, а потом уже костюмеры его переодевают в съемочное, поэтому и пачкают ему одежду гримом. А мама ему верила. Верила, потому что знала, чего только не бывает на этих съемках. А потом в инстаграме нашла фото «шапки» того самого проекта, которая состоялась два месяца назад, а папа продолжал приходить со съемок этого фильма под утро. Более того, в подробностях всё рассказывал, как там у них и что на площадке, делился с мамой какими-то курьёзными случаями со съемок. В общем, всё шло как обычно. Когда отец вернулся на следующее утро «со съемок», мама не стала сразу выяснять отношения, дала проспаться, а потом так аккуратненько спросила, может в каком другом проекте муж снимается? Но нет, он её разубедил — все те же, и снимают всё то же. Траванул какую-то байку со съемки и упорхал снова на площадку. Мама была в замешательстве, отец ей раньше никогда не врал. А может она не знала? Никто не знает, сколько бы всё это продолжалось, если бы однажды домой средь бела дня не приперлась девица. Румяная, статная, курносая, такая чисто рязанская молочная красота. И начала извергать истины, что молодым надо уступать дорогу, что любви все возрасты покорны, что силою не будешь милою итд. В кульминационный момент спектакля вернулся отец. Он, конечно, эту чувырлу послал. Маме сказал, что это «хлопушка» с их площадки. Иронизировал, дескать, даже в таком возрасте влюбляет в себя женщин, клялся ей, что любовь хлопушкина платоническая. Никто не знает, что было там на самом деле, и, возможно, если бы не постоянная многомесячная ложь отца, мама бы и поверила ему, но она точно знала, что ей лгали. Мама перестала верить папе. И после этого семья сломалась. Не стало семьи. Стало два отдельных человека и какой-то огненный холод — такой холод между ними, что обжигал огнём. Они сжигали себя в этом огне, мучили друг друга, но не расходились. И не разойдутся. Всё это откровение Глеб говорил себе внутрь. Как на исповеди перед самим собой. — Этери Георгиевна! — Глеб отнял руки от лица. — Я знаю, как это, когда тебе не верят! Это ад! Я никогда! Клянусь вам, буду делать все, чтобы никогда не допустить, чтоб такое произошло в моей личной семье. Но они… они разрушают. Они науськивают Диану, они её накручвают против меня и знаете… знаете… вчера… я впервые у неё во взгляде уидел это. Увидел недоверие. На какой-то момент… но это было. Это так страшно… правда… Я не хочу… Не хочу! Чтобы Ди смотрела на меня, как мама сейчас на папу. Это не семья. Это дно! Это страшно… страшно… страшно… Такой большой, взрослый и еще минуты тому рычащий тигром Глеб, сидел рядом с Этери на кровати и совершенно по-детски плакал. Большими и крупными слезами. Этери обняла его, прижала, погладила. Какой ещё все-таки ребёнок! Сколько времени он это носил в себе и вот выговорился. Чувствовалось, что ему хотелось об этом рассказать. Чувствовалось, что тяжело было нести эту тяжесть чужих взрослых грехов. И чувствовалось, что выводы мальчик правильные сделал. Хорошее дитя. Однозначно хорошее! — Страшно…страшно…страшно, — продолжал бормотать Глеб в объятия второй мамы, пока она его гладила по голове и утешала, как маленького. А он и есть маленький и маминой ласки ему далеко за океаном так не хватало. — Страшно, что они творят с нами. И еще страшнее, что неизвестно ЧТО творят и зачем. Для них мы пыль — смахнули и нет. Я не хочу с Дишей быть для них этой пылью. Я хочу счастливо жить счастливой семьёй. Мама Этери, помогите нам. Вы же всё можете. Вы же ещё не с такими справлялись. Вы взрослая, вы умная, вы влиятельная, вы не допустите, чтоб они нас развалили, вы… Глеб поднял глаза и слова застряли у него в горле. Этери тоже плакала. Гладила его по голове, утешала, а сама тоже плакала. — Глеб, мне тоже страшно… я взрослая, умная, я …и я ничего не понимаю, что происходит. Я тоже не знаю, что за игры, чем всё кончится и как спасти вас, мои дети. Все мои дети. И вас с Дишей. И тех, что остались в России. Они же тоже не заслуживают того, как с ними сейчас поступают… но я… я не знаю…что делать…куда бежать и в какую сторону, чтоб было правильно. Глеб, правда, — Этери прикусила губу, чтобы совсем не разрыдаться, — я не знаю теперь что такое хорошо, а что такое плохо. И где этот чертов правильный выбор на этом чертовом минном поле… Но ты молодец, что всё мне рассказал, — женщина взяла себя в руки, все-таки она взрослая и умная, как сказал Глеб. Она вожак этой стаи и не имеет права тонуть в эмоциях. Как и год назад, на Олимпиаде, плохо было всем, ей, возможно, даже хуже всех, но на нее смотрели в поисках истины, истины, которая даст опору. И если этой истины нет, её следует искать. Искать, вести стаю за собой и вселять надежду и стойкость. — Я не знаю, как мы вывернемся из этой ситуации, но я подумаю. В дверь раздался стук. — Маам! Диана пришла. Этери открыла, Глеб стоял за нею. Картина была еще та. Диша прищурив глаз посмотрела на странные лица — мокрые, опухшие и с красными глазами и задала резонный вопрос — А что это вы тут делали? — Мы плакали. — Ответила Этери. — Ну да, сначала орали друг на друга, что даже я проснулась, а потом плакали. Как это по-нашему, по-семейному. Спасибо, что не поубивали друг друга. Диша была полностью мамино яблочко от яблоньки, а посему язва еще та. — Если что, — продолжила иронизировать девушка, — больше не деритесь. Вы мне оба дороги. И поцеловала сначала Глеба, а потом маму. Компания рассмеялась, и мама завернула в объятия свою ироничную соню. Хоть и большая уже, а все такая же маленькая. И большим детям все равно нужна мама. В любом возрасте. Этери знает по себе. — Диш, дай ключи. Глеб вернулся от дверей, не смог войти. — А как же ты сюда попал, если ты вышел без ключей и дверь была закрыта? — Диша мигом оценила ситуацию. — А я через балкон. — Просто сказал правду Глеб, не подумав, как это будет звучать. — Маааать! — Диша сложила руки на груди точно тренер Тутберидзе за бортиком. — Ты, похоже, плохо влияешь на окружающих мужчин. В Мексике Глейх к тебе через балкон лазил. Здесь Глеб. — Ребёнок, не язви, — рассмеялась мама и поцеловала Дишу в лобик, — было важное дело, потом поговорим все вместе. — Ну да, настолько важное, что нельзя было выйти через дверь. Да по-мне, пусть хоть через дымоход к тебе лазят, лишь бы не поубивались. Если Глейх, черт с ним с этим Глейхом, пусть убивается, то Глеб мне дорог. Так шутя и перебрасываясь шутливыми подколками все вместе дошли до дверей. И молодежь уже было вошла в свой номер, как Диана, вернулась обнять маму — Ма… не плачь, пожалуйста, больше не плачь. Я тебя очень люблю. А потом так тихонько и хитренько прошептала-пролюбопытничала в ушко, совсем как тогда, когда бортики на катке еще были большими и высокими — Ма, а о чем вы с Глебом говорили?