Вырасти

Джехён поправляет горловину рубашки и недовольно морщится. Вещь тесная, руками не помашешь, лишнего вдоха не сделаешь; но зато закрытая, зато скромная, сдерживает его, заставляет держаться. Он крепит сердце и выдыхает, уже увереннее улыбается в камеру Тэхёна, игнорирует толпу зевак на улице. В какой-то момент Чон узнал Тэна с другой стороны: старший каким-то чудом находил его на каждом обеде, садился рядом и впопыхах растолковывал, какими духами прикрыть его собственное чайное дерево, что надеть перед выходом, какими аксессуарами подчеркнуть особенно красивые черты лица. Первое время Джехён только кивал, мысленно посылая Тэна с его советами куда подальше, а потом ощутил в них пользу. В глупых подсказках, в маленьких «якорях», вроде тех же колец на пальцах, которые помогут заземлиться и обрести уверенность, успокоить и сдержать истерику или гнев — нашёл в этом смысл, стал ненавязчиво следовать подсказкам, выбираясь и укрепляясь на суше. — Знаешь, я даже рад, что ты натолкнулся на Ёнхо, — улыбается Тэн, шнуруя кроссы, — Тебе надо было изваляться в грязи, чтобы не быть таким принципиальным цветочком. А он ещё и достаточно адекватный. Тебе мог бы попасться конченный мудак, а не осторожный манипулятор. — Я не рад, — выдыхает Чон, прикрывая глаза и касаясь лбом стекла. — Он многому тебя научил и многое рассказал. Считай, что он — плохой полицейский, а я… Хороший? — таец ломано смеётся, скидывая ноги с подоконника, цокает языком, — Теперь ты смотришь на мир иначе, будешь снисходительнее к людям. Мне Тэён кое-что рассказал… — Тэн, — обрывает его младший, — Идите-ка вы с Тэёном на###, оба. Чон спрыгивает с подоконника и идёт на пару. Настроение ни к чёрту, ещё и голову лечат. Он устал, что его снова поучают. Пусть уже от него просто отстанут все, со своей поддержкой, жалостью, помощью. Хотя да, им стоит сказать «спасибо» за участие в этом росте. Который бы нафиг не сдался такими переживаниями. Ладно, если бы это было простым расставанием, недопониманием и вот так… Но размышляя в ставшие поразительно долгими вечера, Джехён представляет это множеством рек, которые берут своей исток от сердца каждого человека. Вот есть высокая гора «Ёнхо», восемь тысяч метров, и оттуда понёсся самый мутный поток, который на вершине был чистым и звонким, но, прежде чем попав в общее их море, многое собрал и впитал в свои воды. Вот есть отдельно «Сычён» и «Юта», они ниже, они переплелись раньше, став чем-то целым, взаимно очищаясь, питая друг друга, чтобы не пересохнуть. И есть «Джехён», три тысячи метров с копейками, небольшой, бурлящий и витиеватый, который пересекается где-то с другими, перенимает от них «рыбу» в виде личного опыта, вытекая к прежнему солёному морю первым. И стоит тут теперь один, чувствуя, как иссушает себя, чтобы заполнить эту глубину. Но ему нельзя, ему нужно как-то перекрываться, искать себе новые источники питания, или строить платины, делать заводи — исчезнет же вовсе. Приходится собирать себя, принимать и переваривать пережитое, усваивать, а не выплёвывать, слушать старших, думать головой и отмечать чуть раньше тревожные звоночки, думать больше не о себе, а о людях рядом. Уметь брать ответственность за свои поступки, которые могут влиять на других, и не поддаваться самому на них. Это и есть то самое — стать старше. Джехён криво усмехается — всё требовал от своего малявки поскорее вырасти, когда сам был ещё наивным и глупым, безответственным и таким беззаботным. Теперь омега не разрешит сам себе эти прежние свои качества. Выбравшись из этого провала, утонув по самую макушку в грязи, приходится вручную создавать свой стержень, самому отстаивать себя — чтобы никто больше не поступал с ним так… некрасиво. Замыкается в себе, но держится. Вот так запираться — тоже часть роста, если это необходимо, а Джехён в этом остро нуждается. Ему нужно стать чуть отстранённее, вздёрнуть подбородок, вот так. Чтобы гордо, чтобы самому себе доказать, что уже справился, и идти дальше. Говорить о подобных метаморфозах со стороны всегда просто, переживать не деле — как ломать кости. Но после первых трёх боль притупляется, а потом наступает период срастания, и становится проще. На это уходит время, месяцы порой. В конце концов, «вырасти», «стать старше», «дорасти до чего-либо» — это далеко не только про возраст, а про духовную составляющую, готовность личности встать на следующий уровень своего развития, ступить на эту ступень и не потеряться, не сломаться там, остаться собой до конца и помочь тем, кто заблудился, кто никак не заберётся, или всё время соскакивает. Джехён дорос до нужного ему состояния. … Джехён прикрывает глаза, пытаясь придумать что-то для агитации школьников на поступление в их никчемную шарагу — в голове пусто, да и разочарования, одно за другим, выскакивают со дна подсознательного и истерично смеются. А нет, это Ким Чону заливается очередными анекдотами, доводит Тэхёна до припадка. — Ким Чону, — Джехён раскрывает глаза и оборачивается на первокурсника, — Ты придумываешь агитку. — Я? Ох, это такая ответственность, — тут же затухает альфа. Он заправляет свои рыжеватые волосы назад лёгким жестом, игривым. А у Джехёна от этого по спине бегут мурашки, мозг работает на сверхзвуковых скоростях, и решение выйти прямо сейчас кажется максимально правильным. Омега выскакивает в коридор и едва не ныряет обратно: прямо навстречу идёт сам Со Ёнхо. Альфа что-то печатает в телефоне и хмурится. Сосредоточенный, поглощённый новой идеей. Он, определённо, человек Будущего, человек-идея. Не влюбиться в него — невозможно. И оттого больнее смотреть на то, как парень делает глоток кофе своими невероятными губами, которые прежде сладко целовали щёки, нос. Прежде его большие ладони хоть не надолго, но касались самого Джехёна, прежде ему доставались самые вкусные кусочки чужого внимания, самые свежие и неординарные идеи, которые выстреливали только в небо, выше самых высоких небоскрёбов, поднимая их работу на новый уровень. Одно только имя этого альфы являлось брендом, было гарантом качества. Его профильные знания, личностные качества, опыт в работе журналиста — всё это неоценимо, всё это вызывает восторг Джехёна. И всё то же убивает его сейчас. Он потерял не просто друга друзей, не просто отвратительно расстался со своим недопарнем, он, оказавшись использованным, брошенным, опозоренным — он сейчас стоял и вспоминал всё лучшее об этом парне, он ценил его работу и даже подумал потосковать по прежним денькам в их комнатке. Но Чон понимает, что нельзя возвращаться к Ёнхо, даже если тени былых чувств ещё таятся в его подсознании, а память работает против логики — нельзя. Он может только быть благодарен ему, но — не большее. Простить? Джехён ещё не готов, может позже, с годами, но ещё не сейчас. Ёнхо замечает его, убирает телефон и мягко улыбается: — Привет. — Привет, — выходит задушенно. — Я когда уходил из проекта, то надеялся, что вы с Тэхёном не бросите проект и получите грант, — альфа скрещивает руки за спиной, подходя ближе, — У вас хорошие выпуски, Чону отлично смотрится в кадре, хорошо шутит и заигрывает с камерой, как никто ещё у нас не работал. — Спасибо, — Чон пожимает плечами. — Я сделал ставку на тебя, — отрицательно машет головой Со, — Не на Тэхёна, не на новенького. Я сделал ставку на твою фантазию и пережитой тобой опыт, на то, что ты увидел, как я работаю, и смог хоть чуть-чуть перенять это. Джехён, — как-то строже, иначе, совсем по-взрослому, — Я надеюсь только, что ты раскроешься до конца, как не смог рядом со мной. Ёнхо хмыкает и оглядывается по коридору, взмахивает рукой на дверь телепроекта: — Я тоже скучаю по этому месту. Иногда прихожу сюда по привычке, стою вот тут, смотрю и думаю: а не зря ли я ушёл? — усмехается горько, — Но у меня есть ещё идеи, понимаешь? Мне стало тесно тут, в голове больше, чем выдержат эти стены. Однажды ты тоже это поймёшь, перерастёшь и это. Посмотришь на эту дверь вот также: моими глазами. И уйдёшь. Надеюсь только, у тебя будет меньше проблем с совестью. И не будет сожалений. Джехён только моргает. Этот альфа сейчас искренен, но омегу стопорит другое — он впервые говорит с ним так глубоко, объясняет себя, раскрывает свою душу. И Чону это уже даром не сдалось, хотя и пропустить мимо ушей не может. — Мне это дорого, — выдыхает Джехён, прижимаясь плечом к двери, хватаясь за ручку. На прощание Ёнхо только кивает. Он разворачивается и уверенно уходит к лестницам. Кажется, что уходит вот так до конца и из жизни этого омеги. … — Ким Чону, — Джехён рассматривает удивлённого альфу, когда без стука входит в комнату телепроекта после 18, — Я помогу тебе, только вряд ли мы отсюда выйдем раньше восьми вечера. И вряд ли ты будешь спать этой ночью. — Ах, я догадывался, куда шёл, — Чону выдыхает и натягивает на губы улыбку, — Раньше начнём — скорее закончим, да? Что будем делать? В его светло-карих глазах горит азарт и предвкушение их работы. И омега узнаёт в нём себя буквально некоторое время назад, каких-то четыре или пять месяцев — не больше. Когда омега сам был влюблён в Ёнхо, когда ради него — на всё, что угодно. И чёрт, как бы ему обойти эту ситуацию? С одной стороны: бери и используй этого первака для своих же целей, а с другой — разве может он поступать также, как это делал Ёнхо? Это же …. Так больно. Почему его опять ломает, опять пополам от противоречий? Почему в его жизни всё такое сложное, неужели нельзя было как-то сразу сделать проще? Чтобы Джехён не ощущал своей вины перед пареньком, усаживаясь рядом и доставая блокнот. Чтобы Джехён не страдал от мигрени, когда ручка выводит тезисы будущей работы, постоянно черкая между «университет», «лучший» слова-синонимы к «Чону, брось меня, не трогай меня». Ему бы хотелось обойти чужие ошибки, найти свою фишку. Хотелось бы найти самого себя. Но эта работа…. — Джехён, без десяти восемь, может, пора уже? — Чону переводит на младшего усталый взгляд. Он уже не такой бодрый, как некоторое время назад. Бедный альфа перечитал с сотню агиток, пролистал учебники по подростковой психологии и приуныл окончательно: чувствуешь себя уязвлённым идиотом, когда какой-то старик из прошлого столетия объясняет, почему в двенадцать ты хочешь сбежать из дома, а в четырнадцать так и тянет целоваться. Джехён улавливает во взгляде младшего кроме усталости обиду. Его крутит от этого ощущения, ему досадно, и Чон решает прервать это на корню: — Чону, я заметил кое-что. — Что? — досадливо трясёт головой, в который раз перечитывая все записи в своей тетради. Этот дурак думает о работе. Неужели он умнее самого Джехёна? — Чону, я нравлюсь тебе. Альфа замирает. Он поджимает губы и, шумно выдохнув, оборачивается к омеге, кивает: — Да, и что? Это плохо? — Чону… — Подумаешь, словил на тебя маленький такой краш! Разве я мог устоять? — сладко улыбается и откидывается на спинку стула, — Кто в тебя не влюблялся хотя бы раз в месяц? — Ты…? — Чон закипает от возмущения. Почему этот сопляк так легко относится к своим собственным чувствам, что значит это «маленький такой краш»? — Дай мне время привыкнуть к тебе до конца, может, я ещё разочаруюсь, а? — усмехается Чону, поднимаясь на ноги. Он собирает вещи и уже накидывает рюкзак на плечи: — Эм, Джехён, ты же знаешь, что не должен тяготиться моими чувствами? Пока я не решусь сделать шаг навстречу тебе — это не твои проблемы. — А? — омега резко оборачивается. — Не обращай на это внимание. И не выкидывай меня из телепроекта, пожалуйста! — кивает парень перед тем, как всё же выйти из комнатки. Уронив локоть на парту, Джехён зарывается пальцами в волосы, обдумывая эту ситуацию. Даже слёз нет, но стыдно перед Чону — он хороший парень, но не нравится этому омеге. Чон даже начинает сомневаться, что ему теперь вообще хоть кто-то понравится. Но не успевает Джехён окончательно увязнуть в своих мыслях, как Ким дёргает дверь на себя и просовывает в комнатку голову: — Эй, Джехён-а, пошли домой. Не сиди и не переживай ещё из-за этого, хорошо? — Это же не будет так просто, — он оборачивается на младшего. — Если это не будет так просто, то я предложу сделать это серьёзно. Или ты предлагай сразу, — альфа протискивается через дверь и дёргает головой, ответственно кивая, — Но пока я думаю о тебе поверхностно. Ну, типа, знаешь, — смеётся и проходит в комнатку, садится рядом, обнимая рюкзак, — Это как работать у настоящей звезды экрана. Как работать на своего кумира. Ты всегда будешь ощущать что-то такое. Маленький краш. И если этого не ощущать, то вы не сработаетесь, понимаешь? Когда вы тянетесь к общей идее, а не друг к другу — это одно. А там — там другое. Я бы хотел быть рядом с тобой, чтобы вместе к нашей цели, понимаешь? И я знаю о ситуации … Слышал. Чон поглаживает подбородок и хмурится: Чону слишком правильно говорит, и более того — говорит это честно, без обиняков, не оказывая давления, не внушая. Он просто объясняет, с пониманием относясь к ситуации Джехёна, позволяя доверять себе на определённой границе. Это всё подкупает и успокаивает. … И в следующие пару месяцев Чону, в самом деле, ничего такого не делает. Он просто хорошо работает. Сверхисполнительный парень — Джехён завидует ему. Потому что Чону продолжает хорошо учиться и даже каким-то образом занимает третье место по соревнованиям по лёгкой атлетике. — Знаете, у меня на примете есть один парнишка, но ещё школьник, — хмурясь, делится Тэхён с младшими, когда они втроём сидят вечером в комнатке телепроекта, дописывая новый сценарий. — А почему бы и нет? — пожимает плечами Джехён. Он слишком устал, чтобы думать о чём-то глубже. А потому не сразу улавливает сомнение. — Этот парень, он… — оператор опускает локти на стол и ловит на себе заинтересованный взгляд Чону, пожимает плечами на игнор омеги и продолжает, — Ладно, что он омега, что очень скромный. Оператор не должен быть болтливым. Но он боится не соответствовать вам. — В смысле? — Чон вскидывает голову. — С камерой возится, как с дитём родным, и монтажом занимается сам же. Но он плох в спорте, в учёбе и, как я уже говорил, он очень стеснительный, не разговорчивый. Откинувшись на спинку стула, Джехён прикрывает глаза. Рядом с ним начинает трещать Чону о том, что они обязательно помогут этому мальчишке, что тот раскроется и справится. Обязательно научится. — Обязательно научится, — повторяет Чон. Его лицо перекашивает, как от самого кислого лимона на свете, и он прячет эмоции под ладонями — потому что вся эта работа превращается в комок затянувшихся неудачных попыток уже двух людей в «научиться ради» и «соответствовать кому-то». Если так пойдёт дальше, то это уже не будет обычный телепроект. Это уже похоже на какой-то балаган с экспериментами над живыми людьми, чья психика, в большинстве своём, всё ещё не окрепла к девятнадцати и старше. — Нет. Так не пойдёт, — Джехён переводит взгляд на Тэхёна, — Если он не хочет этим заниматься, если ему придётся делать больше, чем он может, то не надо. — Нет, Джехён, он может обрести уверенность. И он не должен быть таким как ты, или я, — вклинивается Чону, — Он сам поднимает себе планку, но мы же можем принять его троечником. Это покажет лояльность и нашу готовность к адекватной работе. Тэхён оборачивается на единственного несогласного тут. И омега понимает, что оператор уже принял решение, ему осталось только убедиться, что младшие будут хорошо обращаться с его протеже. Джехён поднимается на ноги, натягивает на губы улыбку: — Хорошо. Пусть пробует, старается. Не замечает, как хлопает дверью. Скорым шагом спускается на первый этаж, выходит за территорию универа. Джехён хотел бы пожаловаться об этой ситуации Сычёну, но помнит, что тот сегодня укатил куда-то с Ютой, а потому Чон просто сворачивает в парк. Оглядевшись и убедившись в отсутствии лишних глаз, он перешагивает железную оградку, чтобы не обходить, а напрямик подойти к качелям. Утопая пятками во влажном песке, дёргая плечами и прикусывая нижнюю губу от холода, Джехён растирает ладони и думает о новеньком, о Чону, о Тэхёне. Через несколько дней омеге будет двадцать один — это уже серьёзный возраст, время ответственности. По крайней мере, так говорили учителя в школе, подобного от него ожидают преподаватели в вузе. Эту планку он поставил себе самостоятельно, вынужденный теперь следовать за идеалом, который уже не оценит Со Ёнхо. Парень выдыхает и запрокидывает голову. Он как-то вдруг понимает, что последние четыре месяца только и делал, что бегал куда-то зачем-то отчего-то. А сейчас вот — успокоился, сел. На ресницах ощущается влага. Не веря самому себе, Джехён раскрывает глаза и часто-часто моргает: вальсируя во тьме глубокого кобальтового неба февраля, спускаются белоснежные снежинки. Их много, но они поразительно тихие. Ложась на горячую кожу омеги, превращаются во влагу, смывают усталость. Против воли Джехён сильнее сжимает поручни качели. Легко улыбаясь, он начинает раскачиваться. Наверняка со стороны выглядит последним идиотом, но сейчас так свободно, так легко. Небо кружится, будто Чон танцует вместе со всеми этими снежинками. Вот бы он был таким же маленьким, таким же тонким и миленьким — танцевал бы в небе, под дуновением чужого дыхания, таял на горячих щеках, под чужим взглядом, направленным на него одного и только него. Чтобы смотрел на Джехёна восторженно-влюблённо, как он сейчас — на эти снежинки. Под веками мир кружится ещё быстрее, приходится жмуриться и держаться крепче. Если сейчас Чон отпустит руки, то свалится, разобьётся. Но, что, если вдруг он спрыгнет с качели на небо? Перевернёт всё с ног на голову? Не узнаешь же, пока не сделаешь? Раскрыв глаза на несколько секунд, Джехён спрыгивает с качели, высоко поднимаясь над землёй, приземляется и, нисколько не рассчитав, падает на колени и чуть валится на бок. … Следующий рабочий день проходит куда бодрее. Студента Чона никто не просит ответить домашнее задание, никто не пытается подкатить, никакой Ёнхо не проходит мимо, и никакие Тэны не садятся рядом в столовой. И на послеследующий день — также. И даже на пресловутое 14 февраля история не меняется. Джехён резко перестаёт обращать внимание на происходящее вокруг него. Под смешки Сычёна он пытается объяснить это чувство, и на помощь приходит Юта: — Ты вроде влюбился? — Нет! — Джехён отрицательно машет головой. — Нет-нет, ты не понял, — альфа ставит локоть на стол и отодвигает от себя баночку пива, — Ты ощущаешь себя так, будто влюбился в кого-то, но на самом деле, даже не знаешь, кто это. Ты просто готов горы свернуть, ты чувствуешь себя сверхчеловеком, которому всё по плечу. И каждый день ты будто совершаешь подвиг, даже не прикладывая к этому сверхбольших усилий. У Чона глаза — по блюдцу, не меньше, он встревоженно оборачивается на альфу и медленно моргает: — Да, Юта, будто так. Ты испытывал такое? — Да, — под ревнивым взглядом своего омеги альфа абсолютно беззаботно улыбается и делает глоток хмельного напитка, намеренно растягивая время, — Когда проходишь какое-то дерьмо в своей жизни и всё никак не можешь его отпустить, а потом вот так — бах! — вскидывает руками, едва не задевая Дуна, — И тебя накрывает освобождение! Тебе не нужно притворяться, что ты в порядке, потому что ты на самом деле в порядке. Ты, наконец-то, в порядке. У тебя теперь есть время на самого себя. Воспользуйся им, пока кто-нибудь не отнял. С этого момента Джехён больше ничего не помнит о праздновании своего дня рождения у друзей. Он как-то выпадает в свой собственный мир, где впервые рассматривает себя и поражается всё больше и больше. Он же красивый, в самом-то деле, умный и с невероятно развитой фантазией, неплохо соображает, приобрёл себе внимательность и какое-то подобие сочувствия. Самокопание, раскорябывание рук в кровь и отгрызание ногтей — это часть взросления, болезненная, затянутая, порой вот такая неприятная, но её нужно пройти, как-то пережить, чтобы на следующий жизненный этап вынести опыт из былых ошибок, поставить свои принципы, определиться с целью и видением как самого себя, так и человека рядом с собой: будь это друг, напарник по работе даже в таком вот телепроекте, или — любимый человек. Весь этот универ, начиная от Ёнхо и заканчивая Ректором, от Тэна до советов мудрого Тэхёна — прогулка по комнате с тысячами зеркал, чтобы среди прочих кривых ты однажды нашёл своё. Джехёну нравятся дурацкие яркие вещи, чтобы поднимать себе настроение. Ему нравится романтический стиль, который тогда подобрал Ёнхо, но и нравится чпокать жвачкой и пить еловые ликёры напополам с Сычёном. Чон перенял у каждого что-то хорошее, чтобы выстроить нужного себя, такого, в которого смог влюбиться сам. Так он первые ощущает, что значит «слушать сердце», и впервые до конца слышит его зов, этот особый ритм, особый стук.               Который делит напополам. Напополам со старшеклассником, который, неимоверно гордясь собой, в этот самый момент под присмотром отца катает своих друзей на старенькой «Киа» в паре часов езды от города. Джемин закатывает глаза, когда Ренджун вываливается всем собой с переднего сидения за окно, высоко подняв руки в воздух с диким воплем радости: — Вуа-ха-аха!!! На ещё не скоро получит права, но водит он уже отлично. Отец гордится им. Джено завидует ему, и даже признаётся, как всегда — топорно: — Тоже хочу вот так. Однако друг понимает его. Джемин успевает чуть лучше в школе, удивляет тренера силой рук и совсем неосознанно кадрит не поддающегося его обаянию Ренджуна — просто потому, что альфе хочется это делать, когда Донхёк постоянно заигрывает с Джено, ничего и никого не стесняясь. Потому что у Джемина тоже есть любовь к кому-то далёкому и самому близкому одновременно. Потому что он изначально обошёл эту яму, в которую упал его истинный. Потому что На учится на чужих ошибках, помнит о своих косяках и знает пару грешков. Он не будет соответствовать своему истинному, не гонится за тем. Но влюблённость в старшего помогла ему определиться, заглянуть в свою душу и найти пару зачатков к увлечениям, обратить внимание на своё здоровье, на своего друга, на семью.        Они встретятся совсем скоро став другими людьми. Когда Джехён уже не будет стесняться самого себя и укрепится в новом положении. Когда Джемин уже не будет больше прежним ребёнком с тоненькими ручками. Они встретятся, когда Джехён того не ждёт, когда Джемин уже и забыл о своём обещании. Как всегда это бывает в жизни, они будут стоять друг перед другом знакомыми незнакомцами, не узнавать и чувствовать, бояться подойти и отчаянно желать коснуться. Они встретятся через год. Когда Джемину в августе исполнится девятнадцать, а Джехён перейдёт на четвёртый курс.