Вырасти

Ложка методично стучит по стенкам бокала, пока Джехён размешивает смесь от простуды в воде. Омега постоянно утирает нос, наблюдая за тем, как розовый становится насыщеннее, обозначая качественное размешивание. И пока кипяток остывает, парень забирается на стул с ногами, устраивает локоть на подоконнике, размышляя о Джемине, из-за которого обморозился в тот день. После игры и нескольких минут пыхтения На под потолком, ребята решили сходить перекусить в ближайшую кофейню с поздним графиком. Джехён был стоек, отказывался от шарфа своего истинного, хотя ветер забирался под пиджак, под рубашку, под кожу. А в кафе Чон, не ожидая от себя, поддался на уговоры Минхёна о холодном, но ярком и сочно пахнущем арбузном смузи. Да, Джехён уже тогда догадывался, что потом несколько дней проваляется с температурой, но Ли строил глазки и втягивал щёки, потому что: — Я не могу пить кофе на ночь. Правда-правда. И очень хочу арбузный напиток. Джехён-и-хён, не хочу выделяться. Пожалуйста. Накрывая горячий лоб ладонью сейчас, у Чона даже язык не поворачивается поругать себя — им было весело, и было вкусно. А ещё Джемин оставшийся вечер был в жутком замешательстве, поубавил свой пыл, и вчера утром написал короткое:

\Выздоравливай! \

Температура поднимается снова, и омеге некогда думать о странном затишье со стороны истинного. Который в это утро сидит на паре, пытаясь вникнуть в линейный анализ и новые теоремы. На чешет подбородок, с трудом успевая конспектировать за молодым преподавателем. Подумать о своих отношениях он не успевает по ещё одной причине: в пятницу Джемин будет сдавать экзамен в автошколе. Вообще он думает написать об этом Джехёну, но пальцы замирают в нескольких миллиметрах от экрана: нежелание беспокоить больного человека, страх упасть в его глазах, признавшись в этом волнении.

\Угадай, кто сдал тебя\ \2 попытки\

На вскидывает брови, читая сообщение от Ренджуна. Отвечает тут же:

/Джено/ \Донхёк\ \Ты серьёзно, Джем??? \

Джемин накрывает лицо ладонями и просто не отвечает. Ему нечего сказать этому омеге. Ни слова в голове. Оправдываться? За что, за поцелуи, которые им нравились и ни к чему не вели? Даже надежды никто из них не тешил. Или Ренджун ждёт, что На будет снова валяться в ногах своего истинного, что снова окажется разбит им на части, на осколки, вдребезги? Парень убирает ладони от лица и в шоке рассматривает линии артерий на пальцах, потому что да — он готов, он согласен, если Джехён нанесёт ему новые раны, если Джехён будет требовать от него совершенства, если Джехён разрушит его самого своими внутренними демонами, имена самым страшным — Тоска и Сожаление. И поэтому он всё же печатает Чону:

/ У меня в пятницу будет последний экзамен по вождению. Поболей за меня! Я волнуюсь :((/

На перемене альфа читает ответ:

\Да я уже вроде как болею. За двоих) \

… Первое свидание. Джехён с шестнадцати лет мечтал прийти в красивое кафе на первое свидание. Он фантазировал галантного истинного, новогодние песни и огоньки, горячий шоколад в больших кружках, сладости и паззлы на столах. Пастельные светлые цвета на стенах, румянец на щеках, когда пальцы сталкиваются по поверхности. Омеге всегда хотелось чего-то такого возвышенно-милого. Подобного он не мог просить от своего суетного ребёнка-истинного тогда, но именно этого Чон ждал от взрослого Ёнхо. Только теперь в маленьком кафе с пальмой в углу зала за спиной Джехёна отодвигается стул, над головой раздаётся: — Присаживайся, — приятным баритоном поверх гитарного перебора из динамиков. Только теперь напротив Джехёна садится Джемин, натянуто улыбается и демонстрирует водительское удостоверение на расстоянии. Альфа нервным взмахом руки приглашает официанта, бубнит под нос про цены на сиропы и усмехается на алкогольные напитки. Его зелёная рубашка наглухо застёгнута, поверх ткани лежит перекрывающий парфюм, так что не надышаться альфой, не угадать его обычного травяного аромата. Черные пряди хорошо расчёсаны, а на левой руке висит серебряный браслет. На выглядит изысканно, выглядит зрело, даже если мелкие детали выдают в нём вчерашнего школьника: это вроде неуверенности в голосе и оценки цен по проезду, прикусыванию кончика языка и частым оглядываниям хорошо обставленного помещения. — Кхм, Джехён? — Джемин поджимает губы и чуть щурится, ожидая чего-то от истинного. — А? — теряется омега, нервно распахивая меню и разрывая книжицу по шву. Нижняя челюсть Чона неожиданно падает, ладони вздрагивает крупнее, паника подступает плавно. Однако он пытается ещё привести себя в порядок, повторяет: — Что? — Ты определился? Просто кажется, что ты даже не заглянул, — альфа стучит пальцами по столу, чуть склонившись над ним. Джехён начинает судорожно листать меню: — Что ты решил выбрать? Я прослушал. Джемин называет, но омега снова прослушал. Он думает о голосе истинного, об этой ситуации, о воплощении этой маленькой скрытой мечты — может и не паззлы, но он видит в ящичке справа чистые листы и цветные карандаши. Неуверенно берёт необходимые принадлежности, черкает по белой поверхности зелёные линии, наблюдает, как младший также принимается рисовать, исподлобья наблюдая за истинным. Выходит глупо и по-детски. Но так получается лучше выражать себя, по крайней мере, открытая поза с карандашом в руках уже настраивает на рабочий лад — Чон на автомате помнит это, пытается работать над собой, пытается открываться больше перед Джемином, показать всего себя, объяснить хоть толику. Отрывая взгляд от листа, он усмехается, прикусывая кончик карандаша: На четкими линиями рисовал машину и совсем по-детсадовски наяривал круги. — И что это значит? — вскидывает бровями Джемин. — Ты двинутый на тачках, — улыбается Джехён, отводит взгляд, когда альфа заглядывает в глазах. И улыбается. На улыбается той же треуголкой, и в глазах его всё также горят яркие искорки. Это так чудесно, так что омега надолго подвисает. Их прерывает подошедший официант, и Джехён наобум называет десерты и кофе, а потом возвращается к рисованию лиственного леса, когда решается спросить: — Было сложно получить права, да? — Страшно. Но со временем я привыкну. Так даже Юта-хён сказал, — усмехается На, — Ты же лучше себя чувствуешь, точно? Просто хотел с тобой первым поделиться. Джехён кивает. Всё ещё волнительно и страшно, всё ещё не верится, что На так вырос, так изменился. Омега наблюдает за его запястьями — сегодня особенно — потому что альфа будто нарочно демонстрирует их. Ох, если у Ёнхо Чона влекли к себе высветленные пряди, сильные бёдра, плавность движений, строгость и деловитость, то…. Джемин — настолько другой, что не сравнивается никак с Со. У На своя красота, она острее: подбородок, взгляд, плюсны, адамово яблоко; красота его мрачнее: глазами, в густых бровях, бронзой кожи; она горячее: в колебаниях голоса, в дёрганьях коленом; и напугана, неуверенна в себе. Разглядывая перед собой альфу снова и снова, Джехён прикусывает губу, пытаясь подавить свои неосознанные желания в его адрес. Потому что теперь хочется Джемина иначе, потому что теперь Чон разглядывает не просто угловатого пятнадцатилетнего подростка — молодого парня, входящего в пору мужчину. Он сильнее, тяжелее, мудрее. После глотка кофе разговор идёт легче: Джемин рассказывает об универе, экзамене в автошколе, как отец учил делать «пончик», и что На готов хоть прям сейчас прокатить. Джехён уклончиво отвечает про неопределённые планы на будущее, рассказывает про мутного Минхёна и даже соглашается обязательно прокатиться с истинным «потом». И это самое «потом» срабатывает на альфу каким-то странным образом: — Джехён, а не хочешь попробовать сегодня? — Что сегодня? — теряется омега. — Прокатиться со мной. Чон не контролирует, как внутри всё разгорается, и губы уже складываются в «да!», но память-предательница подкидывает воспоминания о том, как прежде омега сидел на переднем пассажирским с кем-то другим, как этот кто-то касался ног и ладоней, как этот кто-то любил целоваться в этой машине больше, чем где-то ещё. И всё желание омеги истлевает в миг, огонь внутри оказывается задутым прежним печальным опытом. На видит, как скоро Джехён меняется с лице, он даже чувствует, как того накрывает прежняя Печаль. Джемин ненавидит Ёнхо — ему нужно топтать новые тропинки к сердцу этого омеги. Они замирают под подъездом Джехёна, только омега уворачивается от рук младшего, смеётся в самые губы, но не касается. Чон прячется за дверью подъезда и думает, что сдастся сейчас. Он ставит стопу на первую ступеньку, но не делает шага. Омега снова попадается в эту ловушку: когда хочется, но что-то говорит «нельзя». И если прежде важную роль играл возраст Джемина, посторонние взгляды, и желание не упасть в грязь лицом перед друзьями и тем-самым-Со-Ёнхо, то что же держит Чона теперь? Неужели он двигается по инерции? Опять? Парень делает шаг назад. Так проще представить, что он успел НЕ сделать шаг в очередную пропасть перед собой. Ему легче фантазировать, что сейчас он успел отступить, что ступени перед ним одна за другой падают в Бездну его Страхов и Слабостей, и что трещины по полу уже под ним, что мир рушится и надо бежать туда — к Джемину. Который уходит снова. Молча уходит. Но ему нельзя уходить от Чона. Почему он так легко сдаётся? Раньше же не сдавался! Джехён нервно жмёт на кнопку домофона, сильно толкает дверь и со всех ног бежит за удаляющейся фигурой альфы. Шаг, выдох — прыжок, прерывистый и краткий вдох. Джемин становится полубоком, чуть запрокинув голову, оборачивается на истинного. И его глаза становятся больше: светлая чёлка его омеги разлетелась по ветру, полы куртки разошлись по разные стороны, наверняка, старшему холодно, и ему нельзя — только переболел, он бежит грамотно, с носка на пятку, помогая себе локтями, держит дыхание, но сбивается, когда не замедляется и вытягивает руки перед собой: — Джемин! В последний миг На успевает чуть согнуть колени и раскрыть объятия, в которые и ловит Чона. Они едва не валятся на асфальт, но каким-то чудом оба остаются стоять: Джехён, обнимая Джемина за шею и вжимаясь всем собой в альфу, и Джемин, неловко поддерживая омегу за спину. — Джемин, — совсем по-новому зовёт Чон своего истинного. Он обнимает крепче, сжимает плотнее губы, собственный сердечный ритм сбивает истинного: На подстраивается. Ему приходится уцепиться сильнее за старшего, чтобы продолжить стоять на ногах, иначе собьёт волной чужого вдохновлённого обожания, преданности и ощущения непокорной свободы — этими чувствами преисполнен Джехён. Они сложны, и мало касаются непосредственно Джемина, но они не были бы возможными без этого альфы. Всё взаимосвязано. Мир Чона сложен, многогранен — На убеждается в этом в который раз. Даже радость их воссоединения таит в себе сотни ярких пятен, тысячи далёких звёзд, свет которых — только наблюдать. Про это говорят философы, когда пишут про погружение в космос другого человека? Вероятнее всего. И это, в самом деле, незабываемые ощущения. Сначала холодно, потом — будто в кипяток. Сначала — единой волной, а потом — взрывом сверхновой изнутри. Связь между ними теряется. Снова из-за Джемина, который просто не может переварить столько за раз. — Хочу ещё раз, Джемин, — заявляет Джехён. Но их сердца не ловят ритма, так что омега пытается вспомнить слова Сычёна об особых точках. Он действует на пробу: поворачивает голову и ведёт носом по щеке альфы, правой ладонью поглаживает жёсткие волосы на затылке истинного. Чуть улетает сам, когда ловит знакомый травяной аромат мануки — как же он прекрасен, как крепко, терпко раскрылся, хоть сейчас и звучит иначе под парфюмом. О, Чон понимает, почему раздражал На своими ванильными духами. И на эти простые действия сердце Джемина отзывается готовностью принять ритм омеги, снова погружая парня в кокон этих чувств, позволяя ему привыкнуть, давая необходимое время на осознание и принятие. На прикрывает глаза. Он сейчас не может выразить себя — всё ещё слишком поражён, совсем непривычно чувствовать сердце в глотке, ощущать его биение в висках. Но больше парня раздражает, что он не может как следует подумать об этом головой, а не эмоциями. Мысли не успевают оформляться во что-то единое и смысловое. Вот ладони На увереннее сдавливают талию омеги, вот его шея изгибается под удобным углом, глаза закрываются и губы чуть приоткрываются, ожидая тёплого касания. Которое идёт ближе и ближе, ложится рябью дыхания. Джехён прокусывает нижнюю губу, следом — пускает слезу от боли и отчаянного желания перебороть это. Ему страшно. Он понимает, что сейчас это не шаг в сторону, что этот шаг назад — то, что нужно, то, что позволит ему избежать потерь. Фантазия рисует, что это будет левитация. Что в этом жесте, когда прежний мир в который раз начнёт взрываться, уходить под воду, Джехён будет держаться за Джемина, паря в воздухе. Это должно быть взлётом, а не падением. Однако Чон едва не валится с ног, когда прижимается своими губами к чужим. Это никогда не ощущалось подобным образом. У него уже была поранена губа при поцелуе, но теперь — током, до дрожи, до нужды в новом касании, в ответе. Который следует: На ведёт языком по его нижней губе, слизывая кровь, касается мягче, втягивает меж своих, тянет на себя, вжимает сердцем к сердцу. Общий ритм ускоряется, у обоих начинается головокружение, так что приходится отдалиться. И нужно открыть глаза. Но Джехён не решается, утыкается лбом в плечо младшего, прячется. — Джехён? — на пробу зовёт Джемин. Он не ожидал, что их первый поцелуй будет подобным. Что это отличается от того, как было с Реном, что ему захочется большего за секунду, что он услышит эмоции, считает их. И что ему понравится этот всплеск, который будет сносить с ног волнами. — Эти два года — как кошмар, Джемин. Будто я проснулся от кошмара, будто ты разбудил меня, — Чон сжимает его рубашку на груди и плече в кулаках, — Я не хочу просыпаться от нового сладкого сна. — Но это не сон, Джехён, — чуть улыбается альфа, равномерно поглаживая спину омеги. — Я знаю, знаю. Но я хочу… — выпрямляется и заглядывает в глаза На, — Я хочу только тебя. В этом «хочу» нет сексуального желания, нет детской истерики в магазине игрушек. Это слово олицетворяет выбор, готовность Джехёна идти навстречу, его решимость, обещание, протянутая рука, что прежде снилась, обманчиво увлекая за собой. Теперь Чон открыт, теперь побежит следом, если понадобится. Не откажет, не посмотрит в сторону — потому что сам хочет. Он не потребует больше от своего истинного совершенства, не потребует стать старше, мудрее, сильнее — он теперь ждёт только самого Джемина, саму суть его. Джемин снова тот, кто теряет единый сердечный ритм. Но на третий раз они не решаются. Сегодня оказывается достаточно впечатлений, потому что На отвечает: — Всё это время я хотел только тебя, Джехён. Ускользая из его объятий, теряя связь, ступая назад и запахивая куртку, на которой остался аромат альфы, Джехён уходит домой, улетает. Он падает спиной на свою кровать и накрывает лицо ладонями от смущения и сладости происходящего, от ожидания того самого момента из сна-мечтания, когда Джемин рядом, с руками за головой. Омега обнимает Юно руками и ногами, жмурится от счастья, чувствуя себя живым, по-настоящему свободным. По-настоящему любимым.