California Dreamin`

Уже минут сорок Шастун сидит на краю кровати, пялясь в одну точку. Обычно по пробуждении у Антона практически сразу выстраивается план на день в голове: съездить туда, сняться здесь, навестить кого-то. И этот день не должен был ничем отличаться, но с самого утра в голове у мужчины знойная пустыня, по которой не спеша прокатываются перекати-поля примерно раз в десять минут. И в этих опустошенных дюнах он не может зацепиться ни за одну мысль, потому что утопает в песке каждый раз, пытаясь куда-то шагнуть. Впрочем, глубокие аллегории не были свойственны для Шастуна — у него всё просто и прямолинейно, а подобные размышления это, вероятно, влияние его близкого друга — Арсения Попова. Невозможно представить, что происходит в мыслях у этого персонажа, написанного, наверное, самым гениальным автором на свете. Антон уверен, что Арсений способен искать самые извилистые дорожки и открывать новые объяснения простым и обыденным вещам. А у Антона Шастуна вывод прост: ему надо отдохнуть. Просто отпустить, отвлечься — что угодно, лишь бы забыть на какое-то время о своих обязанностях и ответственности. Но понимать и осознавать это одно дело, а вот реализовывать — совсем другое. Что бы он ни делал, как бы не проводил своё свободное время — всё это нисколько не уменьшало тяжесть, сдавливающую грудь, боль в глазах и висках и вечное желание избить лбом стену. Смотря на своих самых близких друзей-коллег, он чувствовал какую-то необъяснимую тревожность. Кажется, они отдаляются друг от друга, сами того не осознавая: совместные шоу и проекты представляются Антону пройденными тысячу раз сюжетами в какой-нибудь визуальной новелле. Он знает, по какому пути пойти и куда он приведет; знает, что сказать в определенный момент, где посмеяться, где подколоть. Это не плохо: он чувствует себя свободно, он искренен и хорошо проводит время, но Антону категорически не хватает общения вне камер. Всё это дополняется тем, что, вообще-то, у каждого из них есть личная жизнь, которой тоже нужно уделять немало времени. Каждый из них привык, что они — постоянная величина в жизнях друг друга, что они никуда не денутся. Они не могут разойтись — сама мысль об этом пускает дрожь по всему телу, кажется абсурдной и неправильной. Антон так много думал об этом, что думать в принципе теперь доставляет физический дискомфорт. Именно поэтому в последнее время Шастун становится все больше похож на перегруженный ноутбук, который три часа пытается открыть папку на рабочем столе. Опять аллегории. С ним точно что-то не так. Он пытался обсуждать свои переживания с Димой, да и с Сережей, и с Арсением тоже. Но встретившись с такой же вселенской усталостью и опустошенностью в глазах друзей, он решил пока повременить и пустить всё на самотёк. У Димы жена и двое детей, Сережа практически всегда вне зоны доступа, а Арсений неотрывно занимается построением своей актерской карьеры. Шастуна жрет изнутри его внутренняя Дюдюка, которая не упускает шанса усилить его тревожность невеселыми комментариями: «Становится только хуже», «Ничего не получится», «Мы всё проебали». Шаст на грани эмоционального выгорания, а скорее всего, уже в нём, и его даже начинают посещать неоднократные мысли о том, чтобы сходить к психологу. Но он глубоко сомневается в действенности этого способа и так не хочет делать что-то ради этого, что, наверное, и не стоит. Пока мать утверждает, что корень всех проблем в недосыпе, гримеры профессионально замазывают темнеющие мешки под глазами, а Антон благополучно спит по четыре-пять часов в день и уверен, что это вполне нормальная практика. В сутках и так всего двадцать четыре часа, а тратить лишние восемь или девять на сон — огромное расточительство. Шастун перестал высыпаться. Хотелось бы, конечно, перестать волноваться, но, увы, с этим пока проблемы. Во время сна он не получал долгожданную передышку и возможность отдохнуть. Сон перестал казаться чем-то, что восстанавливает силы. Даже если ему удается поспать адекватное количество часов, Антону кажется, что между тем, как он засыпает и просыпается, проходит не больше пяти минут. Сны он больше не запоминает, а просыпается разбитым и уже уставшим, как будто и не спал вовсе. Этот день и правда похож на все предыдущие. Так думал Антон до самого позднего вечера, даже не подозревая о том, что следующим утром будет уже другого мнения. Так вышло, что в этот раз он не залипал в телефон до того момента, как перед глазами всё поплывет; так вышло, что съемки перенесли на другой день; так вышло, что Антон не устоял под гнетом матери, которая приказным тоном велела ему идти спать, ведь на него «без слез не взглянешь». И хоть через видеозвонок это звучит не так устрашающе, как могло бы быть вживую, Шастун решает добросовестно проспать эти семь часов, что так щедро выделила ему судьба. В голове всё такое же пугающее ничего. Он пялится в потолок, ни о чем не думая, и тревожная тишина давит всё сильнее. Шастун вообще неверующий. Скорее, он склонен считать себя агностиком: иногда непроизвольно обращаешься к какой-нибудь Вселенной или «судьбе» с просьбой послать удачу или направить, так сказать, на путь истинный. Чисто для прикола и для того, чтобы убрать белый шум из головы, Шастун просит у всех существующих и не очень богов, чтобы ему в кои-то веки приснилось что-нибудь хорошее. Что-нибудь приятное, чтоб он наконец выспался и проснулся отдохнувшим. Совпадение ли это, или кто-то его все же услышал — решать вам, но вместо привычной секундной темноты Антон открывает глаза не в своей кровати и даже не в своем времени.

***

Несколько мгновений Шастун лежит, не двигаясь. Что-то не так. И дело не только в непривычных колющих ощущениях, будто вместо подушки он прилег на бабушкин свитер. Веки и щеки горят огнем, а по лбу, кажется, стекает капелька пота. Точно. Ему было невыносимо жарко. Погодите. Но ведь сейчас же февраль? Антон приоткрывает глаза и тут же жмурится. Яркие солнечные лучи ослепляют его, и глаза печет с новой силой. В затуманенном мозгу проносится мысль: а не заболел ли он? Нет, ему нельзя болеть: у него же столько дел, съемок и встреч… Он приподнимается и больно стукается головой о потолок. Тихо выругавшись, Антон пытается снова разлепить глаза и сфокусировать свой взгляд. Картинка перед глазами плывет, голова кружится, как с похмелья. Проходит некоторое количество времени, прежде чем раздваивающаяся муть складывается в единое изображение, и вместе с этим к Шастуну наконец приходит осознание, где он находится. Точнее, осознание, что он находится далеко не в своей комфортной постели, а вот где именно — уже другой вопрос, который ошарашивает Антона так, что он несколько мгновений просто хлопает глазами, осматриваясь по сторонам. Он сидит, согнувшись в три погибели, на обширной кровати, заваленной вязаными подушками и яркими, расшитыми радужными узорами покрывалами. Его окружают стены минивэна, который, видимо, переделан под своеобразный дом на колесах, но явно не предназначенный для нахождения в нем почти двухметрового человека. Стены завешаны плакатами и сухими растениями настолько, что Антон не может найти ни единого свободного места. И одна деталь бросается в глаза практически сразу же. Точнее, много деталей: пестрых, вырвиглазных и окружающих его со всех сторон. — Ебать, — это единственное, что шепчет Антон, оценив обстановку. Вокруг него — пацифики самых разных цветов и размеров, плакаты, исписанные надписями с плавающим шрифтом, абстрактные постеры, засушенные цветы и травы. Здесь столько самых разных вещей, что в глазах рябит: ободранный диван завален одеждой, немногочисленные шкафчики поскрипывают дверцами с оторванными ручками, на полу — несколько расшитых непонятными узорами ковров, на крючках и стульях висят цветочные венки. Подле себя, в углу, Антон замечает гитару, которой явно нужна помощь опытного мастера, как и Антону опытного психотерапевта, потому что ему начинает казаться, что он сошел с ума. Он прекрасно помнит, как засыпал у себя в кровати и, кажется, умолял всех, кого мог вспомнить, послать ему хороший сон. Значит, он сейчас спит? Но почему всё так реально? Шастун щупает пальцами покрывало и вязаные подушки вокруг. Нет, это не может быть сном, он ощущает всё: от бьющего в глаза солнца до торчащих ниток из странных узоров. Его взгляд цепляется за одно-единственное окно, ничем не залепленное и не завешенное — через него как раз и светит солнце. Сначала Антону кажется, но, припав к стеклу, он и вправду видит широкое поле, окаймленное лесными холмами на горизонте. Отказываясь верить своим глазам, он дрожащими руками задергивает оборванные рубиновые занавески, болезненно зашипев от прикосновения к нагревшимся стенам минивэна. Внезапная паника парализует, не давая сдвинуться с места. Шастун не верит в осознанные сны. Он, может, и слышал о подобном явлении, но никогда не воспринимал статьи в интернете всерьез. С ним такого никогда не было. И если это и правда сон, то Антону придется постараться, чтобы понять свой мозг, отправивший его хипповать в тесный и жаркий минивэн, предполагая, что ему это понравится. Не зря говорят, что надо четче формулировать свои желания. Он просто не знает, что делать: выходить под палящее солнце не хочется совсем, а сидение водителя впереди пустует — неужели он должен водить? Мысли о предположительном сценарии своего сна-галлюцинации-что бы это ни было прерывает смех и человеческая речь, доносящиеся из-за двери транспорта.

***

Антон осторожно поворачивает ручку двери, и та со скрипом открывается. Жмурясь, он ступает в высокую траву, которая больно колется. Солнце немилосердно припекает голову, а над колосками дрожит раскаленный воздух. Кто-то подбегает к нему со стороны, хватая за плечи, и Антон вскрикивает от неожиданности. — Проснулся! Шастун оборачивается и видит девушку, в которой с удивлением узнает Оксану. — Окс, блин, ты меня напугала, — хмыкает Антон, рассматривая подругу. Она совсем не похожа на себя в этой длинной светло-зеленой юбке, короткой майке с яркими узорами и легким полупрозрачным платком на плечах, расписанным мелкими цветами. В распущенных волосах застряли травинки и полевые цветы, а самодельный хайратник пестрит вкраплениями бисера и каких-то камней. В руках она крутит маленький букетик из оранжевых цветков, которыми усыпана равнина вокруг. Девушка виновато улыбается и пожимает плечами: — Мы тебя заждались уже. — Мы? — непонимающе переспрашивает Антон. Ответ приходит сам, когда Шастун оглядывается и замечает вереницу из его друзей, пробирающихся через высокую траву к ним. Они смеются и машут руками, а брови Антона неумолимо ползут все выше и выше по мере того, как он рассматривает каждого из них. Первым к нему подходит Дима. Если бы Антона попросили представить их компанию как хиппи, то на Димке он бы завис, так как просто не смог бы представить друга в тряпках и с кричащими табличками в руках. Но вот он: стоит прямо перед ним, щурясь от солнца, и выглядит весьма опрятно и ухоженно, вопреки представлениям Антона. На свободную белую футболку накинута коричневая жилетка под цвет повязки на голове, а джинсы клеш смотрелись бы нелепо, не находись они сейчас в подобной обстановке. Шастун выносит положительный вердикт, но когда из-за Димы выглядывает Матвиенко, Антон не может сдержать истерический смешок. Его друг разошелся не на шутку: он одет в огромную, бордовую узорчатую накидку, похожую на пончо, наряду с какими-то шароварами, на голове — ядерно-красная бандана, на руках и на одежде столько бижутерии, что при ходьбе Сережа аж позвякивает. Вот уж кому действительно идет быть хиппарем — не хватает только хвостик распустить, но вряд ли даже в осознанном сне его друг согласится это сделать. Если Дима, что бы тот ни надел, всегда выглядит солидно, то Арсений с его чертами лица и идеальной осанкой всегда выглядит по-графски. Даже сейчас в молочной рубашке и бледно-желтых брюках он походит на какого-нибудь помещика девятнадцатого века, если бы не гирлянды фенечек на руках и оранжевые цветочки, выглядывающие из кармана на груди — такие же, какие Антон прежде заметил у Оксаны. Последним идет Стас, и он одет более сдержанно: на его руках нет браслетов и колец, а одежда не пестрит знаками мира и узорами. Его образ ограничивается лишь футболкой да джинсами, и только ярко-красный платок на плечах и цепочки на шее позволяют ему выделяться. Судя по ключу, который их креативный продюсер крутит в руке, он и есть водитель их минивэна. — Вы что, сбежали из массовки «Форреста Гампа»? — вздыхает Антон, озадаченно почесав затылок. — Ты, поздняя пташка блять, — ругается Арсений, складывая руки на груди, — Сколько можно спать? — А я говорил, — довольно отвечает Дима, — Ты его недооцениваешь. Шастун с немым вопросом в глазах смотрит на Оксану, и та усмехается: — Они поспорили, кто из вас позже проснется, ты или Сережа. Дима поставил на тебя. — Все как в жизни, — гордо заявляет Позов, победно глядя на Арсения. Тот, в свою очередь, смотрит на Сережу, который виновато пожимает плечами: — Всего минут тридцать отрыв, подумаешь. Они с Матвиенко совы жесткие, это правда. Но что здесь все-таки происходит, и почему все ведут себя так обычно, Антон искренне совсем не догоняет. — Бля, я ничего не понимаю, — признается мужчина и ловит понимающие смешки в свой адрес. — Разберешься по ходу, ладно? — Стас хлопает его по плечу и направляет обратно к минивэну, — Забирайтесь-ка обратно, пора отчаливать. Его друзья поспешно запрыгивают в минивэн, и Шастун только сейчас замечает, что это — знаменитый Volkswagen T1, разукрашенный всеми цветами радуги и какими-то психоделичными рисунками с теми же пацификами. Стас обходит транспорт и садится за руль. — Постой, — Антон хватает Оксану за обтянутое браслетами и фенечками запястье и удерживает на месте, — Где мы? Я сплю? — Ну, вряд ли мы по-настоящему оказались в Америке шестидесятых, — девушка улыбается и говорит это таким тоном, будто обращается к ребенку. Антон недовольно морщит нос, чем еще больше веселит Оксану. — А остальные? — Это что-то на подобии группового осознанного сна, — выражение лица Антона не меняется, и Оксана тихо смеется, — Не парься и не думай ни о чем. Мы сами не до конца понимаем, как такое могло произойти. Но, раз уж мы здесь оказались, давай оторвемся по полной. — Ты уже что-то приняла? — Шаст подозрительно щурится, рассматривая девушку. Но видимых признаков не выявляет. Та снова смеется и качает головой. А потом достает из своего маленького букетика один цветок и аккуратно заправляет за ухо Антона. Отходит на один шаг, любуется несколько мгновений и запрыгивает в салон за остальными. Антон тянется к цветку за своим ухом, но замирает. На своей правой ладони он замечает татуировку пацифика.

***

Антон кое-как разложился на кровати, но полностью выпрямить ноги все равно не получалось. Рев двигателя отдавался в ушах, а качалась машина так, что пару раз мужчина чуть не упал со своего ложа. Оксана звонко рассмеялась, а Шастун с недовольным ебалом пробурчал что-то нечленораздельное. Вообще, условия довольно суровые: они ехали по какой-то загородной дороге, то и дело натыкаясь на кочки и ямки, на весь салон играла музыка, почти оглушая, и ребятам приходилось кричать, чтоб услышать друг друга. Пока Антон занимал собой всю импровизированную кровать, Арсений устроился на крохотном диванчике и вертел в руках какую-то книгу, а Дима, Оксана и Сережа сидели на плетеном коврике на полу и пытались сыграть в карты, время от времени хватаясь за близлежащие предметы, чтобы не упасть, когда минивэн наезжал на очередные кочки. А у Шастуна по-прежнему было много вопросов, на которые его друзья не торопились отвечать. Ладно. Начнем по порядку. — Арс, блять, — кричит Шаст, бросая одну из подушек в коллегу и ловя возмущенный взгляд в ответ, — Мы в ебучем хиппи-мобиле хуй пойми где, едем хуй знает куда в дурацкой одежде, а ты книжки читаешь? — Нормальная одежда, — возражает Арсений, получая одобрительный кивок от Матвиенко, — И что такого? Все равно ничего не понятно. — В смысле? Попов протягивает ему книгу. Шастун открывает первую страницу и пытается вчитаться в текст. Книга на английском — и это единственное, что ему удается понять. Антон с трудом различает буквы, и они почему-то упрямо не хотят складываться в нормальные слова. Нет, не то что бы он настолько не знал английский, но прочитать ни единого слова не мог. Буквы скачут, меняются местами и ускользают, как перед взглядом дислексика. Хмурясь, Антон закрывает книгу и пытается прочесть написанное на обложке. Без толку. — Один из способов понять, спишь ты или нет — попытаться прочитать текст, — поясняет Оксана, отрываясь от карт. — Но это невозможно, — растерянно бормочет Антон, но Оксана только пожимает плечами, даже не уточнив, что именно «невозможно». Хотя здесь всё, от их внешнего вида и пёстрого салона минивэна, до самого факта, что они находятся в прошлом, невозможно. Но двигатель продолжает неустанно гудеть, а новоиспеченные хиппи познают все новые и новые возможности и ограничения своего приключения. — Сука, в карты тоже не поиграешь, — ворчит Сережа, бросая попытки сыграть в дурака. Цифры на картах плывут, бубны от червей почему-то ничем не отличаются и выглядят просто красными пятнами, а при попытке вглядеться начинает кружиться голова. Они сходятся на мнении, что все это — особенности их коллективной галлюцинации. Взгляд Антона снова цепляется за татуировку на ладони. Она действительно мозолит глаза и раздражает — у других татуировок на теле не появлялось. Он начинает яростно тереть ладонь, но рисунок, увы, не стирается. — Блядство. — Шаст, — обращается к нему Дима, — Ты, наверное, щас ахуеешь, но татуировки не стираются. Шастун закатывает глаза. — Я знаю. Но что это означает? — Черная метка, — смеется Сережа, — Мы накачаем тебя наркотой и принесем в жертву во имя мира во всем мире. — Как-то это нелогично. — Нет, он просто самый хипповый из нас всех, — качает головой Арсений. — Я? Разве я похож на хиппи? — Антон разводит руками, но спустя секунду понимает, что это глупый вопрос. — Конкретно сейчас — да, вполне. Только теперь мужчина по-настоящему обращает внимание на свою одежду. На нем некое подобие узорчатой туники зеленых оттенков, из которой торчит куча веревок. Пальцы привычно увешаны кольцами, только сейчас они выглядят пожелтевшими и старыми. Шастун вздыхает и падает на подушки, закрывая лицо руками. Все кажется таким реальным. Действительно ли это сон? Шаст закрывает глаза, снова открывает, жмурится до боли в глазных яблоках — и ничего. Все те же покачивающиеся стены Фольксвагена, увешанные всяким барахлом. Его безделье и попытки отрефлексировать происходящее нарушает знакомый мотив. Антон прислушивается и узнает «San Francisco» Скотта Маккензи. — О, слышите? — доносится до него голос Димы. Значит, Шастун не сошел с ума, и его друзья тоже слышат это, — Наш гимн звучит. Никто не встает, как это подобает при прослушивании гимна, ибо это для них чревато ушибами или чем похуже, но разговоры затихают, позволяя всемирно известным строчкам наполнить минивэн. Антон прикрывает глаза, всецело отдаваясь музыке и стуку колес их хиппи-мобиля. В какой-то момент ему кажется, что он откроет глаза и снова окажется в своей спальне, но музыка не затихает, а разум не туманится. Засыпал Антон под вой февральских ветров, наблюдая за хлопьями снега за окном, но это — самое настоящее лето. Шастун ощущает его везде: в приятном тепле, которое окутывает его с самого пробуждения в этом месте, в его неожиданных, но таких родных попутчиках, которые сейчас покачиваются в такт музыке, да и в самом голосе Маккензи, транслирующем послание Джона Филлипса на весь мир. Антон ловит себя на мысли, что ему начинает нравиться, а размышления по поводу осознанности происходящего отходят на второй план, и Шастун впадает в необычный транс, который продолжается до самых последних аккордов песни. Но когда знаменитый хит заканчивается, кто-то из них наконец задается вопросом, откуда играет музыка. Спустя несколько минут в мучительных попытках откопать что-то похожее на радио среди завала вещей, проблема громкой музыки была решена. Наваждение потихоньку спадает, и Антон, приподнявшись на локтях, задает еще один вопрос, который не может проигнорировать: — Куда мы едем? Но ему в ответ только пожимают плечами. — Куда едется, туда и едем, — говорит Оксана, кивая на Стаса, — Мы не знаем, куда он нас приведет. Антон смотрит на Шеминова, который, кажется, вообще на своей волне: стучит пальцами по огромному рулю, покачиваясь в такт играющей музыки, и раздирающий барабанные перепонки двигатель, видимо, его совсем не тревожит. — Но если это осознанный сон, то мы можем им управлять, разве нет? — задумчиво отвечает Антон, — И поехать куда угодно. — Не все так просто, — усмехается Арсений, — Я проснулся первым и проверил некоторые вещи. — Это какие, например? Попов молчит, смотря себе под ноги, и, кажется, едва сдерживает неловкий смех. — Он пытался взлететь, — отвечает за него Сережа, — И это было первое, что я увидел, как только открыл глаза, так что, поверь, мне было сложнее. Антон задыхается от смеха, пытаясь представить себе эту картину. Воображение услужливо подбрасывает картинки, где Арсений яростно машет руками и прыгает в попытках оторваться от земли. Как жаль, что Антон этого не видел. — Видимо, у нас слишком реалистичный осознанный сон, — театрально вздыхает Арс, вытягивая ноги и рассматривая ботинки, — Почему мне не дали выбор жанра? Я бы сделал так, чтоб можно было летать. Да, пожалуй, что бы там ни управляло их сном, лишать Арсения возможности летать было огромным проебом. Проходит еще какое-то время за болтовней ни о чем и сразу обо всем, прежде чем они неожиданно замедляются, и раздается голос Стаса: — Ребят, посмотрите-ка на это. Друзья всей гурьбой кидаются к переднему и единственному сидению, заглядывая в лобовое стекло. Перед ними — небольшая деревушка, и если присмотреться, можно увидеть людей, снующих между старыми домиками, у которых припаркованы автомобили и такие же разукрашенные минивэны. — Сходим туда? — предлагает Оксана. — Почему бы и нет, — пожимает плечами Антон, — Как раз сойдем за своих.

***

Снова выйти на солнце приятно, хоть сейчас оно печет особенно сильно: видимо, настал полдень. Шастун активно крутит головой, смотря по сторонам и пытаясь зацепить каждую мелочь, что попадется на пути. Он почти сразу чувствует флёр нищеты, смотря на полуразрушенные жилища и детей, играющих в пыли и песке. Видимо, они попали в совсем отдаленное поселение, и Антон бы подумал, что оно заброшенное, не будь здесь подозрительно много людей. Какое-то беспокойство и волнение царило среди местных жителей, они что-то громко обсуждали — и никто не мог понять, что именно — сбивались в группы, тащили свои вещи в автомобили, а те, кто не мог себе их позволить, шли по обочине, куда-то направляясь. У немногочисленных магазинчиков сидели длинноволосые, разодетые хиппи, играли на гитарах и пели что-то из своего репертуара. Антон не видел их лиц. Его взгляд как будто терял фокус, как только он пытался рассмотреть кого-нибудь подольше. — Что здесь происходит? — озвучивает мысли всей их группы Стас, но остальные пожимают плечами. Попытки подойти и спросить не увенчались успехом — на них никто не обращал внимания. Пройдя через всю деревню и вернувшись обратно, они так и не нашли ответа на вопрос, где они находятся, какое сейчас время, и почему все хиппи куда-то собираются. Вокруг пестрят вывески и плакаты с пацификами и слоганами, но прочитать написанное невозможно. Однако в какой-то момент взгляд Антона цепляется за особо оживленную группу друзей, которые стоят у минивэна, похожего на их хиппи-мобиль. Они что-то бурно обсуждают, и среди потока несвязной речи слышится одно-единственное слово. Оно становится все громче, будто вырисовываясь перед глазами Шастуна, пока к нему, наконец, не приходит озарение: — Вудсток. Он оборачивается к друзьям и повторяет: — Они едут на Вудсток. Парни переглядываются, затаив дыхание. Это многое объясняет. На самом деле, почти всё. Но пока они стоят и переваривают полученную информацию, хиппи перед ними уже запрыгивают в свой минивэн, и он трогается с места. — Быстрее, — отмирает Стас, бросаясь к их транспорту, — Поедем за ними. Друзья кидаются за ним, поднимая клубы пыли под ногами. Толкаясь, они набиваются в дом на колесах, а Стас заводит минивэн, крутанув огромный руль.

***

И снова в пути. Увы, телефоны еще не завезли, да и интернет тут не ловит: загуглить не получится. Благо, у них есть Арсений Попов. — Получается, сейчас 1969 год, и мы в штате Нью-Йорк, — заключает он, рассматривая плакаты на стенах, — И я вас поздравляю, нам выпала честь присутствовать на Вудстоке. Антон вспоминает документалки, которые видел по телеку одним глазом, практически ничего не запомнив. Тема хиппи его никогда не интересовала, но удивительно, как сложились обстоятельства — теперь Шастун жалеет о своей необразованности. Он помнит лишь громкие слова про «три дня, изменившие поколение», множество известных исполнителей и огромное количество людей наряду с пугающей цифрой: около полмиллиона. Полмиллиона людей! Неужели и они сегодня будут в их числе? — Интересно, мы увидим Джими Хендрикса? — улыбается Дима. — Вряд ли мы попадем именно на его выступление, — отвечает Оксана. Несколько минут они вспоминают других исполнителей, которые, возможно, выступали на Вудстоке, пока неожиданно Сережа не вбрасывает: — А вдруг мы все умерли? Все замолкают. Антон непонимающе смотрит на друга, и тот поясняет: — Ну, вот, есть же такой прикол, например, с Цоем: попасть на его концерт можно только отправившись за ним в царство небесное. Может, у них там свой союз умерших музыкантов. — Думаешь, Цой и Хендрикс на небесах вместе отжигают? — смеется Дима. — Кто знает. Шутки шутками, но Антону внезапно становится не до смеха. Вдруг, Сережа прав? Сколько историй Шастун слышал о том, какие чудеса может вытворять человеческий мозг. Вдруг, всё это — его предсмертная галлюцинация? А может, он уже мертв, и сейчас находится в своем маленьком раю. Странно, конечно, что его рай — это хипповать в Соединенных Штатах под музыку из 60ых, но что есть, то есть. Эта мысль кажется ему интересной, но чертовски пугает — это как подумать о необъятности Вселенной или самого факта о неизбежности смерти. Пока что Антону больше всего нравится считать, что он находится в осознанном сне, и обязательно проснется, когда придет время. В какой-то момент Стас выезжает на отвратительную загородную дорогу, и их трясет так, что у Антона, которого прежде никогда не укачивало в транспорте, появилось желание проблеваться и распластаться по полу минивэна с просьбой покончить с его страданиями как можно скорее. На деле он старается отвлечься: играет в города с друзьями, которые от скуки и дикой трясучки тоже порядком заебались. — Нью-Йорк, — вздыхает Антон, вставая, чтобы размять затекшие конечности. Минивэн тут же покачивается, и Шаст летит носом вниз — благо Дима с Арсением успевают его подхватить, — Тебе на «К», — обращается он к Сереже, забираясь на кровать и отодвигаясь к стене — от греха подальше. — Калифорния — ляпает Сережа. Спустя мгновение он хмурится, — Ой. — Это штат, болван, — фыркает Дима, сидящий на диванчике рядом с Арсом, — А мы в города играем. Сережа вздыхает, угрожающе глядя на Арсения. — А что такое, Сереж? — отзывается Арсений, — Как можно устройство своей страны не знать? — он явно доволен собой: озадачил всех своим «вживаемся в роль» и радуется. — Не думаю, что для хиппи это было нужно, — парирует Матвиенко, закатывая глаза. — А ты будь образованным хиппи. — Назови мне хоть один город на «К». — А это твоё задание. — Нет, назови. Шастун хмыкает, переглядываясь с Димой и Оксаной. Эти двое всегда найдут, чем себя развлечь. Пока Арсений и Сережа разгоняют тему про географию Соединенных Штатов и критическую нехватку городов на букву «К», из фонящего радио то и дело слышатся знакомые хиты 60ых. Несмотря на не самые комфортные условия, Шаст невольно ловит атмосферу. Он до сих пор задается вопросом, будут ли они здесь устраивать оргии и групповые трипы, глотая психоделики, но конкретно сейчас его все устраивает. Время тянется невыносимо медленно, но Антон перестает замечать это, с теплой улыбкой наблюдая за тем, как Дима пытается вспомнить аккорды песен битлов на гитаре; пока они вместе подпевают Jefferson Airplane и обсуждают психоделический рок. Оксана устраивает всем мастер-класс по плетению венков — вот для чего ей были нужны те полевые цветочки. Шастун, наверное, давно не был так сосредоточен — а во снах тем более — но и результат не подвел: его пестрый оранжево-желтый венок получился аккуратным и красивым. Такие же кропотливо переплетенные цветы красовались на головах Арсения и Сережи. Дима теперь гордо носит пышный венок из ромашек, а Оксана выглядит как богиня, сошедшая на землю, с бледно-лиловыми цветами, вплетенными в русую косу. На одной из остановок, предназначенных для того, чтобы размять ноги и подышать воздухом, венок, который она плела, девушка (не без применения физического и морального насилия) нацепила на Стаса, который смешно морщил нос, пока друзья умилялись с него и жалели, что не могут сфотографировать и выложить его во все соцсети. А потом веселая часть их дорожного путешествия заканчивается. Антон даже сначала не замечает, как бездорожье сменяется вполне приличной проселочной дорогой, их минивэн значительно замедляется, а за стенами транспорта слышится человеческая речь, сигналят машины, и совсем-совсем отдаленно слышится музыка. — Приехали, — сообщает Стас со своего водительского места, и ребята пробираются к нему, заглядывая в лобовое стекло. А там — километровая пробка, а дороги не видно из-за людей, заполонивших собой буквально все видимое пространство. — Пиздец, — заключает Дима с нервной улыбкой. Никто не смеет возражать.

***

Следующие несколько часов — по ощущением Шастуна это были целые часы — проходят в адских муках. Они будто даже не сдвигаются с места. Людей все больше и больше, они сплошным потоком огибают машины, толкаются, сидят на капотах с гитарами — а некоторые спят, устроившись на крышах автомобилей. Кое-как Стасу удается пристроиться на обочине, но паника Антона возрастает в геометрической прогрессии. Он был осведомлен о количестве людей, посетивших Вудсток, но как будто бы все это казалось не таким масштабным, каким оказывается на самом деле. Им остается только молиться на то, чтобы не потеряться в этом бескрайнем человеческом море и не превратить этот сон в какой-нибудь тревожный кошмар. Судя по количеству людей и непрерывно играющей музыке, фестиваль уже начался, но было непонятно, какой сегодня день из «трех дней мира и музыки». Стас берет со всех слово не теряться и не отходить друг от друга ни на шаг, прежде чем они выходят из минивэна, вливаясь в этот нескончаемый поток американцев. Пробравшись через толпу, они наконец видят сцену и поле перед ней, на котором буквально не было живого места. — Ёбан-бобан, — слышит Антон позади голос Димы, — Как мы будем пробираться через это? Шастун никогда не видел столько людей в одном месте. Это была огромная масса из людей в пёстрой одежде, от которой глаза рябит; в некоторых местах уже стояли палатки. Схватившись друг за друга, друзья начинают пробираться через толпу, стараясь не наступить на кого-нибудь ненароком. Найти место, чтобы расположиться, оказалось той еще задачей: везде, где бы они не сели, вплотную находятся люди. Наконец, найдя укромное местечко ближе к деревьям, Антон с кряхтением садится на траву, обняв ноги руками. В центре поля творился сущий кошмар: зрители толкались, кричали, поднимали в воздух таблички и знаки. Арсений с Оксаной решают пройтись и осмотреться там, где это было возможно. — Весело, да? — отнюдь не весело усмехается Сережа, садясь рядом. — Очень, — вторит ему Антон, озираясь по сторонам, — Я, если честно, совсем не так себе это представлял. — А ты посмотри, — кивает Матвиенко куда-то вдаль, — Здесь уже если не полмиллиона, но тысяч триста есть, а всю эту армию надо как-то кормить. Сомневаюсь, что за три дня тут никто не сдох. Также маловероятно, что полмиллиона людей обойдутся без травм и нужды в первой помощи — но и ее здесь большинство не получит. Не говоря о хиппарях, которые видят свой пятый трип, — Сережа многозначительно смотрит на обездвиженные тела накуренных полураздетых мужчин неподалеку, — И туалетов на всех не хватает, разумеется. Представь, что творится ближе к сцене и по центру, где люди не могут сдвинуться ни на шаг с места. Полная антисанитария. Антон морщится. — Только Арсению это не рассказывай, а то он с ума сойдет. — Я надеюсь, что мы его тут не потеряем, — хмыкает Матвиенко. Но их друг уже пробирался обратно к ним вместе с Оксаной, которая держала что-то в руках. — Мороженое? — удивляется Стас, — Где ты достала? — Добрые хиппи поделились, — отвечает Оксана, усаживаясь рядом с Сережей. — Эй, ты там осторожней, — хмурится Позов, — Вдруг в нем что-то есть. — Ага, хочешь проснуться голой в окружении десятка пацифистов? — смеется Сережа. — Только об этом и мечтаю, — закатывает глаза Оксана, присоединяясь к друзьям. Они сидят на внушительном расстоянии от сцены, и до них лишь доносятся звуки, которые с трудом, но можно сложить в песни. Общими усилиями друзья признают несколько каверов на Битлз (в том числе и на знаменитую «All You Need Is Love») и Боба Дилана. Звонкий гул электрогитары чередовался с едва различимым фолком на акустике. Большинство песен тонуло в шуме зрителей, несмотря на количество аппаратуры на сцене. Видеть всё это вживую (то есть, во сне, но в ахуеть каком реальном сне) — это совсем другие ощущения, отличающиеся от того, что Антон видел по телеку и читал в интернете. Однако мужчина испытывает смешанные чувства. В нем борются два Антона Шастуна, один из которых говорит, что всё — хуйня, и зря они вообще сюда сунулись, а другой с умным видом неустанно повторяет, что сейчас перед ними так или иначе вершится история. Первый складывает руки и бурчит насчет того, что всё происходящее нереально, так как Антон видит это во сне, но второй парирует тем, что за тридцать с лишним лет Шастун не испытывал ничего похожего — и вряд ли испытает впредь. Так они и спорят в голове Антона, мешая ему определиться с собственными эмоциями. Но у его попутчиков, видимо, сложились весьма четкие впечатления. — Ебанный пиздец, — вздыхает Стас. — Согласен, — подает голос Арсений. Они переводят взгляд на Диму. — А ты все еще ждешь Джими Хендрикса? — сочувствующе спрашивает Антон, на что получает неуверенный кивок. Шастун качает головой и ободряюще хлопает друга по плечу. — Всё не так плохо, — спешит возразить Оксана, — Вы посмотрите, сколько тут людей, и все с одинаковым мнением. Все против войны во Вьетнаме, против насилия и конфликтов. — Это уже граничит с сумасшествием, — качает головой Дима, — Всё хорошо в меру. — Большие скопления людей никогда не заканчиваются чем-то хорошим, — кивает Арсений. — Но сколько песен и исполнителей приобретут известность после этого фестиваля. Антон задумчиво водит рукой по траве. Оксана права. Помимо всего прочего, это — кульминация пацифистского движения и, учитывая количество ажиотажа и зрителей, Вудсток не мог не быть стихийным. После него всё потихоньку пойдет на спад. Так проходит любая эпоха. — Всех этих песен и групп, которые мы с вами знаем и заслушиваем до дыр не было бы, если бы не Вудсток и подобные ему мероприятия, — соглашается с девушкой Антон, очерчивая толпу вокруг себя, — Так что, это с какой стороны посмотреть. Во всем есть свои положительные и отрицательные моменты. — Справедливо, — пожимает плечами Стас, — Ну что, выпьем за мир и за Вудсток? Антон прыскает, разводя руками. — Мы же уже поняли, что в этом сне наши спонтанные желания не исполняются. — Тогда нахера мы вообще попали в осознанный сон, — жалуется Сережа, — И, если уж мы в США, то где наше виски? — Я попрошу включить это в твой райдер, Сереж, — обещает Арсений, — В следующий раз точно будет. Матвиенко благодарно кивает, сдерживая смех. Следующие несколько минут они сидят молча, вслушиваясь в песни и стараясь выцепить что-то знакомое. Капля падает Антону прямо на нос, но он только недовольно фыркает, думая, что ему показалось. Но за ней падает вторая, а потом третья, а потом Антон поднимает голову и замечает тучи, постепенно сгущающиеся над полем. — Ребят, — зовет Антон, — Кажется, дождь начинается. Стас вытягивает ладонь, о которую тут же разбиваются несколько капель. — Пора сваливать, — заключает он, — Если, вы, конечно, не хотите наблюдать, как музыкантов на сцене бьет током, а куча мокрых накуренных хиппи валяются в грязи. Друзья поспешно встают и начинают пробираться обратно к минивэну, проходя мимо небольшого озера, где плескаются группы подростков. Шастун снова обращает внимание на свою татуировку на ладони, и даже останавливается, хмурясь. Что-то не так. Наверное, ему кажется, но чернила будто стали в разы бледнее. Антон прекрасно помнит, каким ярким был пацифик на его руке, когда он только проснулся. Он точно изменился. — Окс, — Шастун равняется с подругой, показывая ей ладонь, — Тебе не кажется, что татуировка стала бледнее? — Нет времени, Шаст, сейчас дождь усилится, — отмахивается девушка, подгоняя отставшего Антона к их группе. Мужчина пожимает плечами, ускоряя шаг. Он разберется с этим позже. В какой-то момент его посещает пугающая мысль, что они не смогут найти свой транспорт среди остальных хиппи-мобилей и старых авто, но Стас мастерски лавирует между припарковаными машинами и приводит их к родному дому на колесах. Они успевают забраться внутрь до того, как дождь хлынет с новой силой и где-то вдалеке прогремит гром. — Мы так и не увидели Джими Хендрикса, — с сожалением вздыхает Дима, когда Стас заводит минивэн. — Он все равно в следующем году умрет от передоза, — пожимает плечами Арсений. — А жаль. Легендарный был мужик.

***

В окне сменяются леса и поля, мелькают маленькие поселения вроде того, что они встретили по дороге на Вудсток, а Антон с задумчивым видом роется в шкафчиках. Это самый настоящий генератор рандомных предметов — серьезно, проще сказать, чего здесь нет. В личный топ Шастуна входят разукрашенный заварочный чайник, клавиша от фортепиано и несколько виниловых пластинок The Rolling Stones. Дождь быстро закончился — они даже не успели отдалиться от Вудстока. Еще примерно час они проводят в пути; по радио крутят песни The Doors, а его друзья обсуждают их дальнейший план действий. — Мы запрыгнули в последний вагон, — говорит Арсений, — Я не помню больше подобных масштабных событий. Дима пожимает плечами. — Думаю, нам хватит на сегодня. — Но сколько мы еще будем ехать? — задается вопросом Сережа, пристально глядя в окно. — Стас сказал, что сообщит нам, если увидит что-то интересное, — бормочет Оксана, перебирая в руках уже вялые цветы. Словно по волшебству, минивэн останавливается, а Шеминов подзывает компанию к себе, указывая пальцем на холм впереди. На небольшой возвышенности стоят несколько трейлеров, окружая костер, который яркой точкой мелькает на фоне предзакатного неба. Вокруг костра сидят молодые девушки и парни, что-то обсуждая и смеясь. — У них, походу, своя тусовка, — хмыкает Оксана, — Мы не помешаем? — Да ладно вам, — смеется Стас, съезжая с дороги и направляясь к группе, — Повеселимся вместе. Шеминов оставляет минивэн у подножия холма и выпрыгивает наружу. За ним выходят остальные, вдыхая полной грудью свежий воздух и еще ощутимый запах земли после дождя. Они неспешно поднимаются наверх, и разговоры с музыкой становятся все громче. Когда друзья оказываются в поле зрения молодых хиппи, женщина в длинной юбке и цветочным венком на голове радостно улыбается, обращая внимание своей компании и восклицая что-то на английском, который Антон и его попутчики опять не могут разобрать. Незнакомцы прерывают свои обсуждения, вскакивая с места. Сердце ухает вниз, когда эта толпа подбегает к Антону и его попутчикам, но они только пожимают им руки и тянут к своим трейлерам, добродушно улыбаясь. — А что говорить? — в отчаянии обращается к друзьям Оксана, когда несколько девушек обступают ее, цепляя цветы к одежде. — Скажи «хеллоу», — пожимает плечами Антон. Но в этом не было необходимости. Они не понимали этих людей, но им это было и не нужно — они втягивали их в танцы и лучезарно улыбались, кивая и поддакивая любому действию и слову с их стороны. Антон не успевает моргнуть, как Дима уже сидит с гитарой рядом с солидным длинноволосым бородатым мужчиной, который с одобрительным видом слушает его игру; как Оксана кружится в компании молодых девушек в таких же длинных юбках, как у неё; как какой-то барахольщик в очках показывает Арсению и Сереже свою коллекцию побрякушек. Да, это намного отличается от той деревушки, которую они посетили перед Вудстоком: здесь все проявляют к ним повышенное внимание и общаются так, будто уже знакомы, пусть и не понимают друг друга. А день всё близится к вечеру, и время проходит незаметно. В какой-то момент Шастуна одолевает желание немного пройтись. Голова кружится от благовоний и танцев у костра, а хоровые песни не стихают ни на секунду, так что мужчина решает спуститься с холма и немного проветриться. Здесь тише. Высокая трава чуть развевается на ветру, а где-то рядом стрекочут какие-то насекомые. Вокруг — зеленые холмы и поля, в некоторых местах испещренные редкими деревьями. «Это красиво» — думает Антон. Это правда очень красиво. Он так редко выбирается на природу, что уже успел забыть, какой исцеляющий эффект она производит. Смотря сейчас на вечерние поля и стайки птиц, проносящиеся мимо, Антон чувствует, как на самом деле лечится. Ему так хорошо, что он невольно думает, что ходил бы здесь часами, просто наблюдая за пейзажем. Поддаваясь минутному желанию, Антон ложится в высокую траву, раскидывая руки. Она немного колется, но сейчас мужчина этого почти не ощущает. Небо здесь прекрасно. И совсем не похоже на то, что он обычно видит в Москве или других больших городах — небо там давит, а облака всегда так низко, что кажется, будто еще немного, и они обрушатся на город, обволакивая его туманом. Но сейчас бледно-розовые, кучерявые облака кажутся такими же высокими и далекими, как звезды, уже начинающие появляться на небе. Свобода — вот, что он, наверное чувствует. Мир в этом месте широкий и просторный и, лежа сейчас на земле, Антону кажется, что он физически ощущает весь масштаб этих необъятных мест. Где-то под ним наверняка пускают корни растения, высоко над головой пролетают птицы, щебеча и ловя потоки воздуха. Он мог бы врасти в землю, слиться с ней и стать частью этой системы — такая перспектива кажется очень привлекательной в данный момент, потому что все проблемы и переживания сами отступают на второй план, и он снова впадает в то состояние, которое ощутил еще в самом начале их пути. Шастун снова смотрит на свою ладонь. Тату стало еще бледнее, чем на Вудстоке — вероятно, совсем скоро от него не останется и следа. Антона посещает интересная мысль: а что, если его татуировка — это их таймер? С исчезновением чернил их время, отведенное на пребывание здесь, уходит. Вздохнув, Антон снова устремляет взгляд в небо. Он не хочет просыпаться. Если это в самом деле сон, то Шастун впервые желает проспать целую вечность. — Тох, ты у кого нашел, чем упороться, признавайся, — вид на небеса внезапно загораживает не менее прекрасное лицо Димы, — Мы тебя потеряли. А ты тут, оказывается, приходы ловишь. — Да не упоролся я, — смеется Антон, вставая и натыкаясь на недоверчивые взгляды Димы и Арсения, — Просто задумался. — Пойдем обратно, — подталкивает его Арсений, — Пора возвращаться в реальность. Ну, относительную реальность. Шастун улыбается. Мысли приходят в порядок, и ему уже кажется странным то, что он испытал, лежа в траве. Этот сон — одна большая эмоция. Он снова чувствует запах костра. Стало заметно темнее — солнце уже садится. Еще какое-то время Шастун проводит в этой большой компании; Дима учит его простеньким аккордам на гитаре, и Антон изо всех сил подпевает и подыгрывает, когда они поют «California Dreamin`», стараясь подражать знаменитым The Mamas & the Papas. В какой-то момент к нему подходит шатающаяся женщина со спутанными волосами и протягивает таблетки. Её зрачки сильно расширены, а взгляд беспорядочно бегает по лицу Антона. Тот активно качает головой, отодвигая от себя её руку и бормочет первое, что приходит в голову: «Ноу, сорри» и «Ай донт ду драгс», пока Стас, Дима и Сережа умирают от смеха позади. Антон снова подходит к Оксане и делится своими мыслями по поводу постепенного исчезновения татуировки. — Не знаю, — вздыхает она задумчиво, рассматривая рисунок на ладони, — Но мысль здравая. — Я не хочу просыпаться, — грустно улыбается Антон, смотря на то, как Арсений отговаривает Сережу прыгать через костер. — Всё рано или поздно заканчивается. Неизвестно откуда, но Антон точно знает, что здесь их приключение подходит к концу. Его тревожит только одно: его друзья. Он думал об этом раньше, но сейчас его беспокойство начало усиливаться. Что, если они ненастоящие? Ведь это Антон спит, это его осознанный сон. Значит, и его попутчики в этом путешествии — образы, придуманные его мозгом? Столько эмоций, обсуждений и сближающих разговоров — и все зря? Сегодня сомнения по поводу их дружбы развеялись, но эта мысль не дает покоя Антону. Неужели он проснется и снова увидит уставшие лица друзей, ничего не выражающие? Он снова заряжен и вдохновлен, но как же быть его коллегам? А может, и он, проснувшись, забудет всё, что происходило в этом сне? Шастун хочет поделиться своими переживаниями с Димой, но не находит его в своем поле зрения. Спрашивает, не видел ли его Арсений и Сережа, но те отрицательно качают головой. В конце концов Антон обнаруживает друга, сидящего на траве, прислонившись к одному из трейлеров и смотрящего на простирающиеся до самого горизонта холмы. Он садится рядом с Позовым, прислоняясь спиной к холодному металлу. — Ты чего, Дим? — Что-то я устал, — отвечает друг, не отрывая взгляда от постепенно садящегося за холмы солнца. Последние лучи проливаются на поля, просачиваются через облака, и небо окрашивается теплыми цветами. — Наше время вышло, — немного печально улыбается Шастун, показывая другу свою татуировку. От той остались лишь едва заметные очертания. Значит, он был прав. К ним присоединяются Стас, Оксана, Арсений и Сережа, усаживаясь вплотную друг к другу и разделяя последние минуты нахождения в этом противоречивом, но несомненно красивом мире. Хиппи. Дети цветов, отказывающиеся принимать материальные ценности и искренне верящие в мир во всем мире. Они увидели агрессивную, буйную и масштабную часть этого движения, но то, что он видел сейчас — это нечто другое. Война во Вьетнаме посеяла зерно протестов в сердцах и умах американцев; удивительно, как стремительно оно разрослось и какие образы приняло. Как крепко-накрепко вжилось в людей, превратилось в нечто большее, повернув жизни и судьбы в другое русло. Сейчас он видел людей, живущих и мыслящих по-другому; людей с абсолютно новым для этого времени мировоззрением и образом жизни. В этот период возникли те самые знаменитые песни, группы, личности, про которых Антон слышал в современном мире, не придавая этому особого значения. «Лето любви» в Сан-Франциско, Монтерейский фестиваль в Калифорнии, «Human Be-In» и Вудсток в Нью-Йорке — всё это стало эпохой целой страны. И пусть хиппи исчезли так же стремительно и быстро, как и появились, они перевернули мир музыки, моды, перевернули жизнь всей Америки. Мир удивителен. История удивительна. И Антон был рад почувствовать себя причастным к ней, пусть и не совсем по-настоящему. — Разве нам не нужно вынести какую-то мораль из всего этого? — подает голос Арсений. Они молчат некоторое время. — Нужно больше времени проводить вместе, — говорит Сережа. — Жить сегодняшним днем, — добавляет Оксана. — И находить счастье в мелочах, — кивает Стас. Антон улыбается, умиротворенно прикрывая веки. Его неожиданно одолевает сонливость, и, судя по зевкам со стороны, его друзья тоже вот-вот провалятся в сон. — Мы ведь останемся вместе? — шепчет он, заставляя себя вновь открыть глаза. Антон щурится от лучей солнца, которое почти скрылось за холмами, — Пообещайте, что никуда не уйдете. Его слова звучат как лихорадочный бред, но никто не задает вопросов. Арсений протягивает мизинец, и остальные следуют его примеру, давая безмолвную клятву. — Куда мы денемся, — сонно усмехается Дима, и его голос тонет в наступившем небытие. Шастун больше не в силах держаться: он позволяет темноте поглотить его, унося всё дальше и дальше от тепла и солнца.

***

Антон разлепляет веки, просыпаясь от яростной трели будильника. Он тянется к телефону, наощупь вырубая противный звон, и со стоном падает обратно на подушку. Моменты из сна огромной волной захлестывают его с головой, заставляя широко распахнуть глаза и содрогнуться. Он всё помнит. Помнит каждую мелочь, каждую песню и каждый разговор. Все эти воспоминания кажутся нереальными: слишком яркие по сравнению с миром, в котором он снова оказался. Мужчина садится, отбрасывая в сторону одеяло, трет глаза и обреченно смотрит прямо перед собой. Время, проведенное в пути, пыльная деревушка, Вудсток, внезапное откровение на природе и клятва на мизинцах — всё это яркими пятнами проносится в голове мужчины раз за разом. Это был всего лишь сон. Антон знал это с самого начала, но теперь, проснувшись, он по-настоящему это осознает. Всё, что прожил Антон и его попутчики, останется лишь в его воспоминаниях. Даже если он решит рассказать своим друзьям, это все равно не сравнится с тем, что они могли бы испытать сами. Шастуну становится чертовски обидно, и он даже не знает за кого больше — за себя или за его друзей-коллег. Телефон вибрирует, и Антон снова тянется за ним, щурясь в попытках сфокусировать взгляд на абоненте. Дима Позов. Странно, зачем тому звонить в такую рань? Мужчина принимает звонок, рассеяно поднося телефон к уху. — Шаст, ты щас ахуеешь, че мне приснилось… Губы сами собой расплываются в широкой улыбке.