Нужно что-то иметь за спиной

Ты права: нужно что-то иметь за спиной. Хорошо, что теперь остаются во мраке за мной не безгласный агент с голубиным плащом на плече, не душа и не плоть — только тень на твоем кирпиче. Иосиф Бродский

— Но все же, в чем смысл? По какой причине ты сочла обмен одной кучки жизней на другую стоящим твоего времени и внимания? Астарион лениво, нарочито медленно обратил взгляд на свою собеседницу. Впрочем, подобная манера ему свойственна столь же, сколь любовь к хорошему вину и отвращение к глупцам. То есть является его неотделимой частью. К тому же, манера эта крайне удобна для привычной ему маски — ни грамма лишней искренности, последняя если и есть, то подана в такой форме, что больше схожа с наглой и неприкрытой ложью. Атааши давно поняла — хочешь понять суть, узнать правду — смотри внимательнее. Обращай взор на бессмысленное, прислушивайся к еле слышному. По какой-то причине Астарион стал для нее стоящим подобных усилий — без задней мысли и стремления извлечь выгоду. Отчего-то само понимание этого эльфа вдруг превратилось для нее в самоцель. Со временем она начала настолько преуспевать в этом, что это стало чуть ли не пугать. Только вот Атааши привыкла с интересом и почтением относиться к изменениям — и в мире, и в своей жизни конкретно. А потому и появление чего-то столь волнующего в жизни ее, обыкновенно флегматичной, полной проницательного неприметного наблюдения и такого же размышления, не встревожило ее. Наоборот — она открыла для себя, что и сама может быть частью действа, живого и непредсказуемого, не только лишь молчаливым наблюдателем из тени. — Дорогуша, неужто закат, тем более скрытый сией очаровательной лесной порослью, может быть интереснее меня? Тебе определенно стоит пересмотреть свои приоритеты. Атааши прекратила свои попытки обнаружить в привычном пейзаже новый закон природы и наконец повернулась к своему… другу? Интересно, как бы он отреагировал, если бы я его так назвала. Немного удивилась, встретив ответный взгляд — прямой, не пытающийся убежать, спрятаться, как это обычно бывало. Тифлингша прекрасно знала о своей “мерзкой” привычке — о том, какой у нее тяжелый взгляд, ей не ленился сообщить каждый третий. Но бороться с этим не было ни смысла, как считала сама Атааши, ни сил. Что ей с самого начала импонировало в этой ходячей язвительности, так это то, что несмотря на всю его театральность и манерность, взгляд он ее встречал именно так, как сейчас — не привычно флиртующе-уничижительно, но понимающе и на равных, на секунду становясь схожим с ее собственным. Секунды этой, со всей проницательностью и принятием в ней заключенными, было достаточно, не сказать — много. Выныривая из привычной задумчивости, Атааши наклонила голову, сфокусировала внимание на своем друге. В попытке ответить приоткрыла рот, но уже спустя секунду поняла всю бесплодность своего стремления — после долгого молчания связки категорически отказывались работать. Наткнулась на по-доброму язвительное умиление в морщинках у глаз напротив и, осознав насколько сейчас схожа с выброшенной на берег рыбой, тоже улыбнулась. Прокашлялась и таки сказала: — Я не знаю, — Астарион еле заметно кивнул, ободряя и мотивируя продолжать. — Каждый совершенный мною поступок есть следствие моих убеждений, того, что я считаю правильным. Однако я совсем, совсем не знаю — отчего именно это и ничто другое для меня правильно. Она резко выдохнула и облизнула губы, обветренные и обкусанные — неимоверно хотелось пить. Слушатель ее понятливо протянул ей бокал с… — Что это? Эльф мастерски состроил лицо оскорбленного в лучших чувствах: “Подозреваешь? Меня? Нонсенс!”. Атааши опять на выдохе улыбнулась и показательно сделала глоток. Астарион же милостиво простил: — Позаимствовал у милейших господ, чьи жизни мы столь недавно имели честь оборвать, — Атааши кивнула: “Да, я помню твой вопрос”. Обратила взгляд обратно к горизонту. Хоть, как и подметил Астарион, его не видно, по ее мнению это придавало ему лишь особого очарования — именно возможность вообразить его вид, от самого будничного до абсолютно фантастического. Сделала еще глоток. Продолжала растягивать молчание. Астарион и не против — к своему удивлению Атааши, еще до этого заметила, что ее ответов и мыслей он готов ждать. Они молчат вместе. Долго. Уже звуки праздника на фоне затихли, луна вошла в полную силу, добавляя в цвета контраста, в мысли — ясности, в намерения — уверенности. Атааши спокойно, стараясь не сломить наступившее спокойствие, встала со своего места. Плавно, будто перетекая, приземлилась на землю, напротив Астариона, вгляделась в его лицо, особенно изящное при лунном свете. И вместе с тем становящееся особенно недоступным. Цепляясь за это лицо, столь же прекрасное, сколь и далекое, проговорила быстро, надрывно, не позволяя себе убежать от удивления в глазах напротив: — Я никогда не пыталась определить, хорошо ли, плохо ли я поступаю — лишь делала то, что считала должным. Твой вопрос. Он, на самом деле, крайне точен. Так называемое “добро” — за него ведь сражаются, умирают и убивают точно так же, как и за так называемое “зло”. Будто это что-то крайне важное. Но разве есть добро или зло? Оба этих понятия есть лишь совокупность неких догм, положений. Созданных разумом, но и существующих будто бы только в нем. Сколько я пыталась увидеть в названном добре и зле им полагающееся и находила лишь нечто противоположное. Заметив, что удивление ее собеседника сменилось спокойным вниманием, она и сама выдохнула, приходя в себя — он готов выслушать, ей некуда спешить, торопясь закончить мысль прежде, чем пройдет эта минутная смелость. Сделала глоток — “украденного” зачеркиваю — позаимствованного вина, что и правда в разы лучше слишком сладкого тифлингского подобия. Недоуменно уставилась на свою руку, почувствовав прикосновение к ней… другой руки. Руки Астариона. С тем же недоумением перевела взгляд на его лицо. И расслабилась, увидев на нем тихую улыбку. Переплела свои пальцы с его, сделала еще осторожный глоток и продолжила: — С другой стороны, так ли важно причисление себя к какой-то группе? К какой-то стороне — вот тот плохой, тот хороший, а этот вообще ни рыба ни мясо с фруктами, то есть, хитрец, подлец и склизкая тварь. Однако мне кажется, что подобное желание стать частью некой группы зачастую есть не искреннее согласие с ее сутью, но лишь стремление облегчить для себя жизненный выбор — все уже сказано и продумано за тебя в списке правил. Если же ты уверен в своих решениях и суждениях, то зачем тебе знать, что есть еще множество умов, согласных с тобою? Закончив говорить, Атааши опять пригубила вина — напиваться в ее планы отнюдь не входило. К тому же сам вечер, благодаря приглушенному расстоянием шуму остатков праздника на фоне, придирчивому свету луны, и, более всего, благодаря необычности темы разговора, напоминал причудливую фантасмагорию и пьянил не хуже алкоголя. Неспешным движением отставила бокал в сторону. Отклонилась назад, не падая лишь благодаря Астариону, что по-прежнему держал ее, открыто и легко улыбнулась, побуждая ответить тем же. Тот, и не планируя упорствовать, уступил. Но уже через секунду глаза его опасливо прищурились — в улыбке напротив ясно читалась радость от придуманной каверзы. В то же мгновение Атааши, оперевшись о свободную руку, дернула его вперед, на землю. Астарион, не ожидавший столь коварной диверсии, легко поддался. Оба знали, что он в любом случае не собирался сопротивляться. После падения они опять смолкли. Тишина эта была уверенной, доверительной. Наконец усевшись, Астарион вгляделся в ночное небо — время закатное уже давным-давно прошло, забрав с собою пастельно горящую палитру, сменив ее на всепоглощающую глубину темноты. Отставив бутылку к бокалу, тихо, аккуратно и вместе с тем уверенно, он начал говорить: — В желании чувствовать за спиной не стену безмолвную, не лес молчаливый, но кого-то хотя бы условно близкого и себе подобного нет ничего странного. Оно естественно, оно логично, оно разумно. Другое дело, что порою, быть может и слишком часто, желание это и правда приводит к действам масштабным, кровопролитным, в какой-то мере значительным. И неискренним. Мало кому хватает смелости быть верным себе не то, что против мира, но даже и просто без поддержки его, — Астарион обернулся к своему визави, взгляд его, с прямого и серьезного, сменился на более легкий и смеющийся. — Все же ты, Атааши, и в самом деле интереснее, чем я сначала подумал. Она рассмеялась, искренне и открыто: — Знал бы ты, за кого я тебя принимала в первое время! — Атааши все продолжала смеяться, подстегиваемая сочетанием искреннего недоумения и интереса на лице Астариона. Через слово срываясь в хохот, пояснила. — Весь такой пафосный и таинственный, в дорогущих шмотках, смотрящий на мир так, будто он твое неудачное приобретение, что обещало золотые горы, а принесло лишь опустошенные карманы. Улыбка ее вдруг стала привычно горькой и принимающей — в ней скрывалась скорбь понимания жизненной печали и выросшее из него умение ценить жизненный же свет. Чуть наклонив голову, она проговорила: — Возможно, именно таким он и является. Почувствовав дыхание у своего лица, она обернулась, наткнувшись на внимательный взгляд Астариона. Еле слышно тот произнес: — Ты способна на удивительно стремительные перемены. И, чуть подавшись вперед, поцеловал. Атааши тогда подумала: “И правда… Хорошо, когда кто-то есть за спиной”.