Пожалей себя

Этим летом Я бросил тебя, как бросил сигареты. И ты стала пеплом, что летит по ветру. Пожалей себя, пожалей себя, Пожалей себя, пожалей.

      Когда Даби протягивает сигарету, так привычно и просто, Томура берёт её, но не зажигает, бросает на прикроватную тумбочку и протягивает зажигалку, не позволяя в очередной раз разжечь обжигающее синее пламя. Непонимающий взгляд в ответ на эту непонятную «любезность», но Томура бросает наплевательски что-то о том, что его заебали ожоги, что их слишком много, они бесят в сексе и нехуй разводить новые без серьёзной причины.       Даби уставился на Томуру, но тот уже лёг обратно на постель, бросив на чужие голые колени зажигалку, внимательно наблюдая, как её взяли в руку и подожгли сигарету. Сразу разгорелся жёлто-красный огонёк. Единственный источник света. Они никогда не включают лампочки, хотя теперь у них есть возможность, комфорт. Нормальные спальни, условия, кровати, свет, вода, тепло, окна, выходящие на улицу, где видна луна, затянутая низкими серыми тучами, которые плотными мазками лежали на небе, закрывая бледный свет. У них есть возможность жить нормально, как все люди, но они всё равно распахивают настежь окна так, что по полу тянет холодом, стоит лишь опустить ноги. Отучились засыпать иначе. Привычка. Грёбаная привычка, что они не могут сказать друг другу всё, что хотят. Потому что проще сказать, что пиздецки холодно, что простыни остыли, чтобы лечь вместе под тёплым одеялом. И они конечно не будут захлопывать окно, потому что иначе станет душно, слишком тепло, слишком комфортно. Нужно оставить холодок в комнате. Между друг другом. Между их чувствами. Нужна мизерная дистанция, чтобы суметь сделать вздох, пускай физически они жмутся друг к другу, прижимают почти до боли. Кожа цепляется за скобы, её трёт рубцеватая плоть ожогов, а окрашенные в чёрный ногти поцарапывают покрытую шрамами шею. — А ты почему не куришь, Томура? — Не хочу. Опять будет вонять куревом и дымом. — Но я же курю, ты мне не запрещаешь, — усмехается, хитро щуря глаза. — У тебя отобрать сигарету — то же самое, что отобрать соску у ребёнка. Реветь и орать не будешь, но твою раздражённую рожу я видеть не хочу. — О, готов признать, что тебе нравится моё лицо? — Не льсти себе. Но оно выглядит терпимо, пока ты не делаешь это раздражённое выражение и не куришь. — У тебя стало какое-то пиздецки странное отношение к курению после того, как ты всё вспомнил. Что не так? — Отец курил. В его кабинете всегда воняло табаком, от его одежды тоже. От него всего. У меня каждый раз начинала зудеть шея, когда я чувствовал этот запах. Хотелось в кровь расчесать. — И по твоей шее видно, что ты преуспел в этом. Вся в шрамах, у кого из нас они ещё уродливее. — Завались. — И ты всё равно курил со мной? — С тобой не чесалось. Меня больше выбешивал запах палёного мяса. Ты к нему привык, но сука, он отвратительно смешивается с запахом спермы. Поэтому купил тебе эту зажигалку. — Только из-за этого? — Ты ещё успеешь сгореть ради своей цели, нечего ускорять процесс, пока ты не приблизился к ней на достаточное расстояние, чтобы рисковать, будучи уверенным в своём успехе.

Я как на иголках. Люби меня тихо, убей меня громко (Убей меня). Я меж твоих ребер, И знаешь, мне здесь чертовски просторно. Я бы сказал даже пусто. Ты много болтаешь о чувствах. Разделись и пили всю ночь. Так и рождалось искусство.

— Заботишься обо мне? Как великодушно, босс. — Прекрати ёрничать и называть меня боссом, когда мы наедине. Меня это бесит. Особенно потому, что ты сразу переобуваешься и меняешь ебало, словно не со мной разговариваешь.       Даби уже второй раз за вечер удивлённо поднимает брови, но усмешка с оскалом сползли в этот момент, оголяя напряжение и серьёзность, какую-то скованность. Он смотрел на Томуру, который завёлся с пол-оборота от одного обращения «босс». Томура, который почему-то слишком резко изменился с пленением ВЗО, а потом из-за этого восстановления провалов в памяти, выживание против Гигантомахии. Всё это сразу и в кратчайшие сроки. Игрушку вспороли, вытряхнули мягкую набивку, запихнули песок, сделав устойчивее, твёрже. И сейчас Томура словно сильнее открылся. И ладно, похуй, но он тянет Даби за его личину, рвёт пальцами и лезет под кожу, к голому, не сожженному мясу. Расщепляет плоть, чтобы окунуться глубже. По ощущению — куда-то под рёбра. Было бы что трогать под ними. Всё, что было так, сожжено синим пламенем мести, гнева и обиды. «Люби меня, папа!» Там пусто, там всё покрыто сажей и пеплом. Марает руки, протянутые вовнутрь, обжигает их. А Томуре похер, у него слабая чувствительность, высокий болевой порог и упёртость малого ребёнка.       Томура вздохнул, недовольно цыкнув, и перехватил сигарету из чужих рук, сбрасывая пепел на пол, чтобы он не упал на постель. Тушит сигарету о пепельницу, с недовольным шипением покинув тёплое одеяло, чтобы дотянуться до тумбочки, где она стояла. Прижимает ещё тлеющий кончик к керамике. Сильно-сильно, размазывая пепел по стенке, ломая сигарету к чертям, а потом бросая непонятный измятый кусок из бумаги, табака и фильтра на дно. Томура нервно провёл пальцами по шее, слабо поцарапав её, но сдержав силы и старую привычку. Чешется. Сейчас почему-то кожа зазудела. Ребёнок внутри напряженно сжался, уставившись на голубоглазого мальчика, который так бессильно-зло сжимал кулаки и смотрел неотрывно, готовясь обжечь на любое неправильно сказанное слово. — В каком-то смысле я забочусь о тебе. Потому что ты мой товарищ. Ты часть Лиги. Для всех вас есть место в новом мире, потому что это наше будущее. Ты должен дожить до него, а потом исполнить свою цель. Иначе всё, что ты сделал, было зря и пустым трепыханием воздуха. Я не знаю, что у тебя на уме. Ты нихрена не говоришь. Но если ты будешь так наплевательски относиться к себе, то сдохнешь до этого момента. Помрёшь треплом и обиженным ребёнком. — Слушай, Томура, чего ты добиваешься? Привязался ко мне, хах? Хочешь поговорить об этом? — ухмыляется, но взгляд острый, горящий сдерживаемыми эмоциями. — Даже если так. Я знаю, что ты одержим своей целью, чем бы она ни была. Ты постоянно говоришь о чужих чувствах, копаешься в других, лезешь туда, куда не просили, выворачиваешь, вытряхиваешь. Но о себе три слова и посылаешь нахуй. И ты буквально готов сгореть ради своей цели. По тебе видно. В глаза этим тычешь. — И что? Запретишь причудой пользоваться? Запрёшь в комнате? Огнетушитель приделаешь ко мне? — гнев и язва почти плевком в лицо, температура опасно повышается. — Не собираюсь. Я не твоя мамочка, чтобы это делать. Как вижу, раз она не справилась, то я даже пытаться не хочу. Я просто не хочу, чтобы ты умер. Ты обещал мне шоу. Только по этой причине ещё не размазал твой череп по этому полу. Делай то, что считаешь нужным.       Голубоглазый мальчик занёс руку, но остановил её под чужим забитым, но заботливым взглядом. Поджимает губы, видя протянутые бинты и платок. Даби поджимает губу наяву и выдыхает обречённо, задрав голову к потолку. Ногам холодно. Тело остыло под ветром, который беспощадно залетал в комнату. Несмотря на причуду, тело остывало быстро, было холодным, пока не разжигал причуду или не прижимался к теплу. И какого-то чёрта даже Томура был теплее него. — Знаешь, а что между нами, а, Томура? Раз ты решил так душевно поговорить. — Ненавижу, когда ты начинаешь говорить о чувствах. И ты знаешь об этом, — Томура скалится, недовольно хмурясь, и садится. — Ноги подогни. — Что? — Глухой? Ноги под себя поджал.       Даби смотрел за тем, как Томура пододвинулся ближе и накрыл их ноги одеялом, чтобы как-то согреться, сохранить остатки тепла, которое уже к херам улетучилось из-за одного шибко активного поджигателя, который не может спокойно лечь спать после секса. Он вечно тянет потрепаться, особенно тогда, когда пьёт. В них высока доля алкоголя. Отмечали своеобразную победу. Такую важную на их пути. Общество героев стоит, но они заняли самую тёмную и сильную нишу, облегчив себе жизнь. Теперь у них путь лишь вперёд. Донабрать сил, позволить Томуре слечь на внедрение сил, и всё готово для того, чтобы превратить этот мир в кровавое месиво, свергнув геройское общество, и разорвать сгнивающее под щитом общество. Беспомощное, жалкое и малодушное. Это будет самым большим и красивым праздником, но пока они наслаждаются тяжёлой, но не решающей победой.

Моя жалость — это конвульсии любви. Растаяли как дым. Я слышу «помоги», Но ставлю на кон жизнь. Не нужно понятых.

— Ну так что? — Заебал, что привязался ко мне? — Ну знаешь, у нас понятие нормы такое размытое и хрен пойми какое, мне интересно, как ты назовёшь всё это между нами. — Будто я знаю, как оно называется, у меня не то чтобы был шанс понять, что такое нормальные отношения. — Просто, знаешь, ты называешь нас товарищами, но относишься к нам, как к семье. Ставишь нас в ощутимый приоритет, привязан к нам. Ты боишься, что я умру, хотя мы оба злодеи для этого ебаного общества и понимаем, что каждый из нас может сдохнуть или оказаться в Тартаре. Ты знаешь, что ведёшь себя наивнее ребёнка, а, Томура? — Даби наклоняется к парню, приближаясь некомфортно близко, улыбается и вкручивает каждое слово, как шуруп, в черепную коробку. — А тебе плевать? Ты прекрасно пиздишь, но я тоже неплохо вижу. Ты хочешь сказать, что не привязан? Может ты и кинешь всё это ради цели, но это не отменяет того, что ты остался здесь и сейчас ты часть Лиги. — А у меня был выбор? — Ты бы нашёл, уж в этом я не сомневаюсь.       Томура оборачивается к нему и сжимает пальцами тёмную прядь, с силой проводя по ней пальцами, после чего на них черно-черно, а волосы светлеют до бледного серого. Смотрит на свою руку долгим взглядом и с усмешкой вытирает черный о чужую щёку под красноречивым взглядом, который словно спрашивает «Ты ребёнок?"Нол не рискует отвести взгляд, потому что Томура сейчас лезет не только в волосы, но и в душу. Под его пальцами разлагается кожа, разлагается плоть и кости. Лезет в огонь души, тянет мальчика с бирюзовыми глазами и белыми волосами повыше, чтобы вынырнул из дыма на поверхность. Лезет в закрытую коробку, где сокрыт этот жалкий ребёнок, который мечтал стать героем и гордостью отца. Который мечтал быть любимым. — И что между нами? Не убегай от ответа. Нечего лезть, раз не готов сам сказать ничего такого, — Даби довольно скалится, но после шикает, когда волосы сжимают с силой, тянут на себя, смазывая цвет, оставляя на пальцах сажу или что это за дрянь. — Считай это привязанностью. Потому что наша любовь не отличается от любви Тоги. Неадекватно и неправильно для социума. Никто из нас не умеет любить. Ни ты, ни я. Мы разъёбываем друг друга. У нас есть цели выше того, что есть между нами. И это нормально для нас. Ты хочешь говорить о чувствах или наконец-то вылить всю эту херню, которую в себе копишь? — Это должно быть шоу. Уничижительное и отвратительное. Всё ради отца. Я не позволю себе вскрыть карты вот так. Голым и только потрахавшимся. Иначе всё, что я сделал, было зря. Я же обещал тебе. — Тогда доживи до этого момента. — Тебя это тоже касается. Какое шоу без одного из главных зрителей. — Я хочу посмотреть, как ты размажешь ослабленное общество голой правдой. — Не могу разочаровать. Уже скоро всё случится.       Они шипят друг другу в губы, в обнаженные в безумных улыбках губы. Поцелуй резкий, но до отвратительного не жестокий. Почти аккуратный. Их взаимная глупая почти-забота. Их взаимная почти-жалость. Всё это — какие-то кривые пазлы для чувства «любовь», которое они всё же не смогли составить или отрицают, что собрали все кусочки для него. А может и правда ничего нет, потому что Даби одержим своим прошлым. Одержим своей мечтой и своим отцом. А Томура одержим своей ненавистью и жаждой разрушений. Они скованы своим прошлым, которое не позволяет им раскрыть глаза и взяться за руки. Они цепляются отчаянно и почти злобно, заставляя не отводить друг от друга взгляд. «Не бросай меня, папа!» и «Не отворачивайтесь от меня, пожалуйста!» сплелись в черный червивый комок, который шевелился и отвратительно щекотал горло. Их чувства — отчаянное желание любви, которую они не умеют давать и получать, но всё равно сплетаются конечностями и душами хотя бы на жалкие полчаса, чтобы не так холодно, чтобы забитый ногами ребёнок в груди заткнулся и перестал хныкать, перестал надрывно плакать и тереть зарёванные глаза. И их это вполне устраивало. Они переплетались ногами под одеялом после секса, грелись, как умели, обнимали, как могли. Слишком крепко, почти больно, душно. Но хотелось. Хотелось именно так. Даби прижимается к плечу лбом. Смех сполз, осталась голая усталость. Мальчик, который хотел, чтобы его любил отец. Чтобы надёжно и безопасно. Но отец его не любит, а тут всё равно тепло и безопасно в руках того, кто мог разложить его разваливающееся тело одним прикосновением. И Томура позволял гладить себя по спине руками, которые могли сжечь его за жалкие секунды, превратив тело в изуродованный обугленный труп, касаться изуродованной шеи, гладить шрамы от ногтей. Он хотел, чтобы его поняли и приняли. И почему-то это сделал Даби, а не родная семья. Ему больше не нужно геройство и любовь семьи.

Среди таких как я и ты, среди таких. Больше не больно, лучше не надо. Мы замерзаем под одеялом. Я ненадолго, просто совпало. Можешь дать много — этого мало.

      В какой-то момент всё идёт так отвратительно плохо, но так ожидаемо. Новое строится на развалинах. Герои борются с ному, проливая кровь и теряя товарищей. Крики, плачь и скулёж. Эти звуки оглушали своим множеством, своей уродливой симфонией нового разрушенного мира, где геройство захлёбывается в крови и том дерьме, что они породили. Люди не верят в них, отходят назад и не стремятся поддержать, зарождалась революция мутантов под началом Спинера. В убежищах перешёптывания и сомнения. Люди напуганы. Люди сбрасывают личину. Как и всегда в самый ответственный момент.       Томура борется в сознании со своим учителем, хватаясь за голову, выдирая волосы, требуя вернуть собственное тело. Это его мечта! Это его цель! Не смейте забирать её у него. Всё детство у него забирали мечту, запирали ей в сейфе и прятали от него. И сейчас всё повторяется, когда он только сумел довериться, почти сделать желаемое. Всё же Даби был прав. И это самое отвратительное мысленное признание, которое делает Томура, продолжая бороться за контроль над собственным телом. Но он ускользал от него, хотя разум и захватывала ненависть, смешанная с отчаянием. ВЗО был сильнее, опытнее.       И где-то вдалеке загорается испепеляющий синий. В лицо ударил резко поднявшийся горячий, почти обжигающий ветер, несущий запах палёного дерева и мяса. Томура оборачивается на этот свет, уставившись на голубое сияние, которое мечется где-то вдалеке, поднимаясь то высоко-высоко, то совсем низко. Всё сияло этим прекрасным синим пламенем. Томура узнаёт его с этого огромного расстояния. — Красиво. Его пламя и он сам. Они так великолепно горят. — Он так вскоре сгорит окончательно, его тело не способно выдержать эту силу. — Всё же я был прав. Он сгорит, ради своей цели. Буквально. Он бы оценил шутку. — Томура. — Ты доволен, Даби? Действуй. Делай так, как считаешь нужным. Иди за своей целью. Но то ли это, что тебе было нужно на самом деле, Тойя?       Шигараки смотрит в горящий синим горизонт и думает об одном. Голос ВЗО затих. Могли ли они сбросить груз прошлого, чтобы не жертвовать своими жизнями во имя мечты? Был ли у них шанс на нормальную жизнь? Могли ли они выжить и быть довольными? Шигараки оборачивается в сторону толпы героев и медленно опускается на землю, замахиваясь. Нет. У них не было шанса на нормальную жизнь. Они бы никогда не были удовлетворены, если бы просто закрыли глаза на произошедшее. Они жаждут этого отмщения. Крики людей ласкают слух в момент, когда до них доходит волна разложения. Но будут ли они счастливы, когда всё закончится? Или всё это было зря? Шоу сыграно, и теперь его актёр догорает. А Тенко не может похлопать над этим перформансом, но это сделал Томура за него, лишь напугано смотрит за тем, как сгорает Тойя, как сгорает мальчик, который так и не перестал жаждать внимания отца.