Серое небо

У всех есть свои страхи;

но что делать, если ты боишься себя?

* * *

Ветер дует издалека. Бодают моросью дома многотонные облака — осень; глубокая, холодная, дождливая, любимая грёбаной Андрющенко осень. Кире было плохо, даже после проекта, который должен был помочь. Она не находила себе места, потому что из-за страха, что вовсе не был ей свойственен, не смогла признаться. Спасение, как и раньше, находилось совсем рядом — в бухле и наркоте; а счастье, как и раньше, казалось неизвестным, хоть и было совсем рядом — всего в двадцати минутах езды от её дома. Медведева опять села на систему, от которой пыталась убежать. Утром за закладкой, днём ловить отходос, ночью работать и очередной раз употреблять; а утром, опять на отходах, за очередным пакетиком с белым порошком — всё так рутинно и мерзко, что хотелось покончить с этим. Стоило дозе попасть внутрь, всосаться в кровь, как она садилась у окна, разглядывая плывущие пейзажи и слыша странные голоса в голове. «Твоя доля в пространстве невелика», «И всё сужается диаметр площади для прыжка» — повторяли они из раза в раз, стараясь подтолкнуть её на отчаянный поступок; но она держится. Держится, ради бабушки с дедушкой; ради будущей, возможно, лучшей жизни; даже ради чёртовой Лизы, о которой думает каждую ночь.

* * *

Зимой снова не выпал снег. В Новый год родился прежний, какой и был, человек. Бутылка водки, килограмм мандарин и очередная доза — всё как всегда. Она почти решила, что будет добивать себя окончательно. Куранты, часы бьют полночь; а в голове очередные громкие фразы о том, что сейчас у неё начинается новая жизнь без бухла, веществ и всего этого приевшегося дерьма. Видно, что Кира очень любит заниматься самообманом. С новой надеждой продолжает она побег, совсем не замечая под ногами свой собственный след. Опять убегает от себя же; от надоедливых мыслей об Андрющенко; от желания признать свои чувства, которые уже больше походили на монстра, что снится ей каждую ночь. Убивает себя, чтобы не быть слабой.

* * *

И в перекрестье прицела собственных ожиданий; ожиданий, что Индиго её вспоминает с теплом и вот-вот напишет сама, говоря, что всё взаимно; что тоже любит и убивается от, как ей казалось, не взаимных чувств. Спрятав замёрзшее тело в кровати, мечтает ночами о ней. Утром опять будет отходос; опять надо будет ехать и искать закладку; опять ехать на теперь ненавистную работу; опять придётся убегать от монстра, образ которого давно укоренился в сознании некой коркой; опять все мысли будут заняты побегом от себя и Лизой. А серое небо серого города жрёт её сердце, воет от голода и, казалось, не хочет останавливаться. Мысль, не снятая с языка, штурмует голову, как храмы жжёт паства еретика; всё сильнее и сильнее вгоняет в тоску, заставляя тонуть в неком болоте, которое она сама себе же и создала. Сейчас, глядя на Медведеву, вспоминаешь про уготованную участь мотылька — в поисках неба бесконечно пачкать площадь потолка. Счастье, которое очень похоже на чистое и свободное небо, очень рядом, но она его не видит; не видит, потому что сама же убегает от него. Бегущие от войны — проигравшие заранее, которые досрочно обречены сваливать вину на отражения, ломая зеркала, не признавая поражения. Кира была такой же — слишком слабой, чтобы признать, что страдает из-за своего же страха перед какой-то несносной; до жути непривычной, что кажется даже, что Лиза — это просто какая-то неправильная девчонка, которая как снег на голову свалилась, и сейчас поганит и так некудышную жизнь Киры своим неучастием в ней.

* * *

Ложится спать, опять на отходах; опять видя этого чёрного монстра где-то возле кровати и чувствуя, как внутри всё горит и гниёт. На столе билет в один конец и сумка с вещами, чтобы убежать с концами. Денег оставалось немного, но она уже давно привыкла выживать. Уверена, что сможет переиграть своё подсознание и уехать. Сейчас в перекрестье прицела собственных ожиданий от будущей, как ей казалось, новой и более складной жизни, спрятав замёрзшее тело в кровати, будет мечтать ночами; опять о ней, но это точно в последний раз. Завтра, рано утром, рейс в новую жизнь без надоедливых мыслей о не менее надоедливой Андрющенко. Она уверена; она знает, что убежит от них. А серое небо большого, неприветливого серого города всё ещё жрёт её сердце, воет от голода, не отпуская. Настолько сильно и больно, что хочется кричать, буквально выть от боли.

* * *

Не получится убежать, ведь в любом конце Земли монстр прячется под кровать. Она уехала не только из приевшегося города — взяла выше и убежала от навязчивых мыслей в другую страну. В руке всё та же сумка, а погода была совсем неприветлива, прямо как голоса в её голове. Небо накрывает ливнем, будто скатертью, и весь известный мир под ним хоронит окончательно, заставляя тело содрогаться от ненавистного холода и мокнуть от не менее ненавистного дождя. Под ногами плещется прибой — даже море, к которому она стремилась всю жизнь, не было радо её компании и, казалось, очень старалось и хотело прогнать её как можно дальше, чтобы вся гниль, которую она тащила за собой, наконец-то исчезла. В чужой стране чужие люди общаются за спиной, а в голове всё ещё она. «Видимо, выхода нет, придётся убивать себя окончательно» — в очередной раз голоса в голове решили всё за неё, даже не спрашивая разрешения и её согласия. Она никогда не слышала себя и не прислушивалась к здравому смыслу; за неё всё всегда решали монстры, которых она так боялась и от которых всегда старалась убежать, не осознавая, что они внутри. От себя убежать очень сложно. Но куда бы ни бежала, пока живая, серое небо, что внутри, повсюду следует за ней, медленно вгоняя в ненавистную, но в то же время желанную могилу. Все эти голоса, монстры, непризнанные чувства — это та самая тёмная сторона, которой она боялась и не за что не хотела признавать; та самая тёмная сторона, от которой она всё время хотела убежать, была в ней, не давая ей и шанса на трусливый побег.