В трёх актах

— Я люблю тебя

— А знаешь, что? — брюнет вдруг замирает на месте прямо посреди дороги и кусает губы, тушуется так, наклоняется немного и прячет глаза, — Я кое-что понял. — И что же? — второй останавливается чуть дальше, ему приходится повернуться, чтобы увидеть собеседника. Он прослеживает на лице растерянность, которую тот так старательно пытается скрыть, это веселит. Поэтому недоумевающий взгляд смягчается и сменяется на млеющий, — Что же ты понял? — он делает шаг навстречу и тянется к чужой руке, чтобы мягко сжать её в своей, с любопытством заглядывая в серые глаза. — Я понял, что ты меня любишь, — щёки его едва розовеют, но он взаимно так же крепко сжимает ладонь, не робея. По лицу видно, пытается набраться смелости, но сначала ему очень нужно куда-то девать своё смущение. — Как поздно до тебя дошло, — Шура едва заметно ухмыляется на мгновение, а потом начинает делать вид, будто ему даже немного обидно, что его чувства так поздно стали очевидными, — Какое по счёту это свидание? Восьмое? — Ну, знаешь ли, — Саша встряхивает длинными волосами, — На свидания можно и просто так ходить, от скуки, хоть на сто свиданий, — он ухмыляется и смотрит на партнёра так, будто приходится объяснять ему какую-то сверхочевидную вещь. — И что же тебя подтолкнуло к этой мысли? — Щиголев ведёт партнёра дальше по улице, но ему становится жутко любопытно, с чего же тот всё-таки догадался. Конечно, было много поводов (как минимум прямые признания в любви со стороны старшего), но Шуре очень интересно, какой именно. — Ты отдал мне свою кепку. Чтобы мне голову не напекло, — Саша поправляет головной убор за козырёк и солнечно улыбается, даже с определённой долей гордости, будто тот факт, что кепка Шуры сейчас прячет его голову от лучей, является каким-то достижением. Видно невооружённым глазом кокетничает, как только может. А Щиголева, легко считывающего очевидный флирт, это только умиляет. Солнце и правда светит сегодня очень ярко, на небе нет облаков, а температура воздуха норовит перевалить за тридцать градусов по Цельсию. Но гулять это не мешает совсем. Шура отдал ему свою кепку, купил ему какую-то приторную газировку со льдом в одном из ларьков, а теперь водит в тени деревьев и зданий, не выпуская на долго под палящие лучи. А Сашка в ответ на такую заботу и излишнее беспокойство даже не дуется, не возмущается. Ему очень даже нравится, что о нём так ненавязчиво, но всё ж крайне трепетно заботятся. И эта кепка не только бережёт его голову от солнечного удара, но и охраняет от всех прочих невзгод, как талисман на удачу. Она избавляет Леонтьева от тревог, она поднимает ему настроение и придаёт сил. Хотя, конечно, больше влияет на все эти факты хозяин кепки, который идёт рядом, держа за руку. Они идут в непонятном направлении, но оба прекрасно знают, что вернутся, куда бы их не занесло. Шура нежно поглаживает чужую тёплую ладошку большим пальцем. Их руки очень сильно потеют из-за жары, но даже это не способно разорвать тесную связь. Тёзкам слишком хорошо, когда они рядом, когда максимально близко. Это можно назвать зависимостью. Ведь отдаление приводит к ровно противоположному: становится слишком плохо. Но эта их взаимная зависимость была бы негативной в своей сути только в том случае, когда что-то мешало бы быть вместе, какое-то препятствие возвышалось бы огромной кирпичной стеной или же лежало пропастью между ними. Но этого нет. Нет ничего серьёзного, что мешало бы им держаться за руки. И жара тоже не мешает. Шура знает, что вечером этого солнечного дня им придётся расстаться на короткий срок, до следующего свидания. Это не страшно, это пережить можно. А чтобы Саша не грустил на неделе, он оставит ему свою кепку, ведь она так идёт его длинным вьющимся волосам. Сашке вообще всё идёт: его помятая футболка и широкие джинсы, его широкие очки с толстыми линзами, идёт его тёплая искренняя улыбка, идёт быть таким смешным, неловким, смущённым, каким он бывает обычно. Он вписывается всегда и везде. Леонтьев, наверное, создан для того, чтобы украшать этот мир, а Шура создан для того, чтобы смотреть на него, любоваться и восхищаться, никак иначе. — Я люблю тебя, — Шура после ненавязчивой паузы подтверждает правдивость Сашкиных догадок, кивает ему и тянется поцеловать в висок, чем немного сбивает синюю кепочку на бок, а уже после сам же заботливо её поправляет на место. Сашка восторженно смотрит на старшего, у него едва приоткрывается рот, но он ничего не говорит, только шумно дышит, волнительно так. Щиголев волнует его всегда, рядом с ним плывёт вся реальность и земля под ногами мечется. Рядом с ним неизбежно начинает кружиться голова, он дурманит лишь своим присутствием. И Саша сам вряд ли в силах разобраться с тем, что именно он ощущает в подобные моменты. Для него всё происходящее где-то за гранью понимания. Когда Шура зовёт его на очередное свидание, он не успевает даже опомниться, как время пролетает стрелой мимо него, и вот он уже снова стоит один у двери своего подъезда и ласковым взором провожает отдаляющуюся от него спину. И так каждый раз. Сашка его любит. Точно любит, он это знает, но для него всё происходящее между ними больше похоже на игру, на шутку, обычную постановку в театральном кружке. И только дома, под покровом ночи, под влиянием луны, в полном одиночестве лёжа в кровати, Саша думает о прошедшем дне и понимает, как серьёзно всё, как это важно, значимо и весомо. По ночам Леонтьев боится его потерять. По ночам он обнимает одеяло, скомканное в кучу, сжимает изо всех сил, словно это и есть его партнёр, и погружается в сон. Мысль о том, что он не один, успокаивает и заставляет глаза сомкнуться до утра. Саша перестал тревожиться и наконец смог побороть свою назойливую бессонницу. Он уже не встречает рассветы и его мешки под глазами стали чуть менее заметными. Ему стало проще дышать просто от того, что Шура есть в его жизни. Саше с ним хорошо. Он не стесняется смеяться и шутить о каких-то глупостях, ему не стыдно даже когда старший ничего в его юморе не понимает и снисходительно хмыкает, улыбается и обречённо качает головой. Саша не боится и поумничать там, где это надо по его мнению, он знает, что серьёзный тон Щиголев подхватит моментально, с ним всегда можно обсудить то, что терзает душу или возмущает, и их мнения на счёт спорных вопросов частенько сходятся. Леонтьеву кажется, что он нашёл своего партнёра где-то в раю, ибо среди всех лиц, которые его окружали до этого времени, просто не мог прятаться такой человек. Саша просто не может воспринимать их отношения серьёзно, ведь стоит ему только задуматься о том, что всё это взаправду, как он впадает в ступор. Просто не верится в правдивость настолько тёплых и приятных отношений. Рядом с Шурой всё вокруг всегда казалось слишком сказочным, слишком прекрасным, хотелось просто плакать от счастья, но подобную роскошь Саша позволял себе только наедине с самим собой. А сейчас Саша ни о чём не думает, ничего не боится, он только потягивает холодную газировку через трубочку из большого пластикового стаканчика и смотрит вниз, пытаясь шагать в ногу с Щиголевым, как это делают маленькие дети, пытаясь шаг в шаг повторять походку родителей. Только вот у них это не получается из-за маленьких ножек. У Леонтьева ситуация обратная: его ноги большие, шаг широкий, а у Шуры нет. Старший семенит, но всё-равно идёт впереди, тянет Сашу за руку в сторону набережной, постоянно поправляет, будто невзначай, свою кепку на его голове, тепло улыбается, и каждый раз повторяет одни и те же слова, глядя прямо в глаза. — Я люблю тебя, — Шура знает, что его партнёр и так в этом уверен, он уже убеждён, он уже в курсе, он выучил эти слова, но остановиться просто не может. Щиголев тихо смеётся, ему потешно от того факта, что он сам уже не волен, он во власти чужой, — Вообще не хочу, чтобы этот "конфетно-букетный" период заканчивался. Ударь меня по лбу, если я в какой-то день забуду напомнить тебе, как сильно я тебя люблю. — Закончится этот период и будет что-нибудь другое. Мне даже интересно, как мы будем ругаться, — Саша смеётся, вдыхая полной грудью свежий, даже в какой-то степени влажный воздух. На набережной гораздо прохладнее из-за лёгкого ветра, а вода и вовсе холодная, река просто не успела прогреться за день, потому сейчас отдаёт всю свою прохладу, в связи с этим здесь гораздо легче дышать вечером. — Начнётся с того, кто кого сильнее любит, а закончится дракой из-за немытой посуды и нестираных носков, — Щиголев самого себя отлично знает, да и Сашку тоже, поэтому может достаточно уверенно предполагать и утверждать такие вещи. Саша в ответ только смеётся и обещает, что натянет ему эти вонючие носки на уши, если он действительно планирует разбрасываться ими по всей квартире, в которой они когда-нибудь будут жить вместе. В этот момент им обоим легко и хорошо, и ещё не скоро всё станет наоборот. А может быть и вовсе не станет так никогда. Шура готов всё отдать, только бы этот уют, который излучал младший, никогда не приелся и воспринимался им всегда с тем же трепетом. Шура хочет оставаться с ним таким же героическим, но нелепым романтиком до конца, чтобы вызывать у него искреннюю улыбку, которая фонтанирует теплом. Это та самая улыбка, когда вокруг рта образуются две крупные складочки, виден ряд ровных зубов и розовые дёсна, губы растягиваются и больше напоминают сердечко по форме, а глаза становятся просто щёлочками. Это та самая искренность, которую шура так ценит. Потому что Сашка никому, кроме него, не дарил подобного зрелища. Не потому что жадничал, совсем нет, он и рад улыбаться во весь рот хоть целый день, но никто больше не вызывает у него такого восторга, никто не торкает его за самую чувствительную и тонкую часть души. Эту затемнённую и потаённую часть никто ещё не ощупывал с такой заботой и трепетом, никто её не щекотал, никто не мог даже дотянуться. А Шура смог это сделать, смог прочувствовать верное направление и заставить Леонтьева показать ему все свои зубки. Вот и сейчас Шура любуется этим зрелищем, провожая партнёра до дома. Он рассказывает ему самые нелепые и смешные истории из той части жизни, где они друг друга ещё даже не знали. Щиголев говорит порой бессвязно, смешно заикается в особо эмоциональные моменты, приукрашивая всё это дело своей мимикой, а Сашу от того пополам гнёт, он смеётся во весь голос и жмурится особо сильно, когда старший очередной раз смешно матерится, поднимает брови, а глаза его становятся размером с монету в пять копеек. Солнце уже так сильно не жжётся, оно светит им в спины, провожая последним теплом. Ночью, верно, снова похолодает, да так, что придётся достать пуховое зимнее одеяло. Но именно в этот момент всё так, как надо, комфортно и хорошо, и неважно, что парни уже идут домой и совсем скоро разбегутся до следующих выходных. Это не волнует. В моменте это кажется не таким уж и важным. — Да, так и закончилось, — Шура тихо смеётся и уводит взгляд куда-то в сторону. Подошла к концу очередная его абсурдная история, одна из множества, от которой младший рассмеялся так громко, что кажется, слышит вся улица. И останавливать Леонтьева никто не собирается, — С тех пор он у меня в контактах записан как "Мастер без Маргариты". Вроде и смешно и грустно, — Щиголев закрывает лицо ладонью и неловко хихикает, ему до сих пор не верится, что он, сам о том не ведая, рассорил парочку своих друзей однажды, а те так и не смогли сойтись после этого. — Больше смешно всё-таки, — Саша обнадёживающе и очень мягко улыбается, — Ты же не виноват, что Ритка такая стерва. И чёрт с ней в таком случае, — Саша едва не задыхается от смеха, но через пару мгновений настроение быстро переменяется и он уже едва заметно мрачнеет, поскольку до его подъезда остаётся всего каких-то десять метров, сущий пустяк. А тёплая рука Щиголева будто приросла к его руке, выпустить её будет крайне болезненно, этого так не хочется, что Саша готов ныть и канючить, только бы продлить этот момент, отложить его на потом, чтобы ещё один круг навернуть по знакомым улицам. Они оба неловко топчутся на месте у железной двери. Шуре кажется, что это ещё не конец, что что-то он ещё должен сделать, чтобы они могли распрощаться. Поцелуй, крепкие объятия, какие-то слова, что угодно. Но Сашка кусает губы и витает в своих мыслях, не даёт даже проститься по-хорошему, краснеет немного, неловко цепляется за козырёк кепки и тянет тёзку за руку с собой к стальной двери. — Давай сегодня не будем расставаться. Не хочу, чтобы это свидание заканчивалось. Пойдём ко мне домой?..

— Потанцуй со мной

Саша успешно откупорил бутылку с красным игристым. Праздничное сладкое вино полилось рекою без особого повода, просто им сегодня очень захотелось посмотреть друг на друга под немного иным углом. Саше захотелось увидеть, как заискрятся карие глаза его партнёра в алкогольном опьянении, услышать от него какую-то откровенную правду, самому рассказать что-нибудь подобное, убрать барьер, открыть замок, раздвинуть створки грудной клетки и оголить перед Шурой свои грешную душу и сердце. Хочется показать то, что другим видеть никак нельзя. Рассказать о том, о чём самому бы было стыдно слышать. И всё это у них случится обязательно, стоит им только покончить с бутылкой. Сладкое игристое очень быстро и стремительно заканчивается, Леонтьев вытряхивает из стеклянной зелёной бутылки последние капли в свой бокал и как-то угрюмо усаживается на маленький пыльный диванчик. Партнёр его пьёт молча и смотрит в стену, а самому Саше даже нечего сказать. Стало ещё более неловко вскрывать свои пороки, поэтому Леонтьев уверенно сносит все свои планы, что успел построить в своей голове, и откладывает их до лучших времён. В хмельной голове крутятся самые разные мысли, но кажется, что ни одну из них нельзя сейчас озвучить, просто страшно отвлечь Шуру от его мыслей, страшно ему помешать. Леонтьев очень громко молчит и тычет пальцем в переносицу, неловко поправляя свои очки. А на старшего он смотрит искоса, украдкой, ждёт, что будет, когда у того в бокале пересохнет. Шура выпивает остаток залпом. Взгляд у него не мутнеет, не берёт так уж сильно подобный алкоголь. Ему бы водки, но не впишется она в этот романтический вечер, не место ей в этой квартире. Напиться до чёртиков можно где угодно, в любом другом месте, но тут, вместе с Сашей, можно только культурно выпивать и ждать заката. — У тебя есть магнитофон? — Шура всё-таки подал признаки жизни, поставил бокал на маленький столик перед диваном, наклонился чуть вперёд и стал оглядываться лениво по сторонам, оценивая обстановку и пытаясь выискать среди интерьера магнитофон. И он его с лёгкостью находит глазами и довольно улыбается, — Поставишь музыку? — Да, конечно, — Сашка вскакивает с дивана, как кипятком ошпаренный. Он долго ждал хоть какого-то движения, а в это мгновение ещё и появилась возможность похвастаться музыкой с новых кассет. Леонтьев бежит к своему магнитофону и слегка дрожащими руками ставит туда первую попавшуюся, спешит, будто его сейчас кто-то расстреляет за то, что в течении пяти секунд не появилось музыки. Как-никак алкоголь остаётся депрессантом. Под его действием Саша ставится жутким невротиком. В комнате царит тишина первые секунды, пока проматывается пустая белая плёнка, а после начинает звучать до боли знакомая Щиголеву мелодия. Он улыбается, ведь не говорил Саше ничего о своих предпочтениях, не заказывал у него "Наутилуса". А тот просто по случайности попал прямо в яблочко. Это приятно согревает все внутренности, по телу разливается тепло, которое лишь приумножается под действием лёгкого алкоголя. Но всё это тепло, циркулируя по телу, расползаясь по венам, всё-равно в итоге возвращается к сердцу и там преобразовывается в счастливую нежность по отношению к Саше, такому любимому и единственному на всём белом свете. Леонтьев стоит на том же месте, как вкопанный, в голове у него слегка звенит и он начинает жалеть о каждой выпитой капле. Мерещится, что всё это испортило ему вечер, эти мысли жрут ровно до того момента, когда Шура невесомо обнимает его за талию сзади. Подкрался так незаметно, но не напугал совсем, только успокоил нежным прикосновением. Пальцы у него такие тёплые, вместе с тем немного грубоваты наощупь, но даже так каждое касание кажется мягким. Сперва он проводит по животу через ткань футболки одними только кончиками пальцев, а после обнимает со всей силы, перехватывая живот двумя руками, вжимается в спину, прижимает к себе максимально близко. Он дышит носом Саше куда-то в затылок, чем вызывает табун мурашек по коже, от этого любая задняя мысль испаряется, вся тревога исчезает моментально, её выбили и растоптали, остались только мысли о чужом дыхании и тепле. — Потанцуй со мной, — Щиголев шепчет ему на самое ушко, почти не использует голос, произносит эти слова одними только губами, но Саша слышит каждый звук очень отчётливо. Леонтьев чувствует ритм чужого сердца спиной и осознаёт, что его собственное бьётся в том же ритме. Это поражает мышление. Он будто спиной сейчас сольётся со Щиголевым, между ними пропадёт любая граница и они станут единым целым. Но прежде, чем это случится, им всё-таки просто необходимо потанцевать. Остаётся только замерев ожидать второй песни, под которую будет удобнее всего вальсировать. Щиголев видит бумажку, именуемую обложкой кассеты, в раскрытой прозрачной коробочке, он видит там белым по чёрному "2. крылья". У них есть ещё пара минут, чтобы постоять вот так, не давая самим себе пока что раствориться в этой близости. Это тяжёлое испытание, но вместе с тем оно и сладостное, тягучее, приятное. В груди разгорается что-то новое, чего там раньше не было. И это открытие гораздо более значимое, чем все позорные откровения, которые они могли произнести пьяными, по крайней мере так обоим сейчас кажется. И они танцуют, пока Бутусов поёт им о крыльях. В эти минуты кажется, что песня посвящена лично им, только для них исполняется, чтобы именно эти двое могли кружиться в полумраке по широкой комнате, неловко ступая ногами по ковру. Тёзки никогда не танцевали, вообще. Не только вместе, но и с кем-либо ещё. Они этого совсем не умеют, но сейчас танцуют как могут, как получается. Сейчас это совершенно не важно, важны только блеск и пламя в глазах напротив и ненавязчивая мелодия, которая обоим им так сильно нравится. Саша снова одурманен присутствием Шуры рядом. Ночь подступила и невольно изменила его собственное мышление и поведение. Ночью он совсем другой. Ночью он уже не может шутить и смеяться, под покровом темноты, в отсутствии солнечного света, пробудилось в Саше что-то неизвестное даже ему самому. И даже если музыка совсем скоро остановится, это чувство никуда не уйдёт ровно до рассвета. Именно сейчас всё слишком интимно, слишком нежно, слишком лично, слишком темно и таинственно. Но всё-равно хорошо, не хуже, чем днём, отнюдь. Сиречь, тоже прекрасно, но совершенно иначе трактуется эта прекрасность. Вся его квартира вдруг стала совсем другой, незнакомой, новой, ведь он никогда себя здесь так не ощущал. — Откуда же ты у меня такой чудесный взялся, м? — Шура наклоняется немного вперёд и соприкасается своим лбом с чужим, смотря в упор прямо в серые глаза. Даже во мраке отчётливо видно, как пунцовеют Сашины щёки после этих слов, но данный факт больше не смешит. Заставляет только приблизиться ещё немного. До слияния их губ. И даже это обыденное действие чувствуется совсем иначе. Ответа не последовало. Песня закончилась.

— Эта ночь для нас

Два тела почти безвольно упали на мягкую кровать, которая под их весом едва скрипнула. Мысли о происходящем отрезвляли, волновали и смущали Сашу, но в голове даже не проскальзывало идеи остановить всё это. Вокруг него всё вдруг завертелось каруселью, от этого кружилась голова и хотелось застыть без движения, чтобы созерцать это движение. Алкоголь съел все остатки здравого рассудка, вместе с тем оставил Леонтьева ещё и без сил. Всё, что ему оставалось, это бессмысленно сжимать чужие плечи. Его целиком будто сжигали, как рыжую ведьму на костре, пламенем окутана была каждая клеточка, но сильнее всего полыхали щёки от смущения. Щиголев целует его в шею, так сладостно целует, ведёт языком по коже, а после и вовсе утыкается в невинную кожу носом. От этих действий Саша только жмурится сильнее, ему не хватает воздуха, душно, мало места в этой комнате, в этой постели, в этой одежде, он хочет содрать с себя не только тряпки, но и кожу, которая пылает, словно вечный огонь. Всё это в новинку, всё это является именно тем, что люди называют страстью. И пусть эта страсть и является греховной, сейчас на это абсолютно плевать. Он оглох, он ослеп, он не ощущает ничего, кроме Шуры, ни одним из своих пяти чувств. Весь остальной мир остаётся в игнорировании, потому что чужие руки пробираются под футболку и касаются каждого чувствительного участка кожи. Саше безумно стыдно, но наравне с этим безумно хорошо, Щиголев каждым движением ласкает его тело и непременно заводит. Леонтьев не может сгореть, он только тлеет и плавится во власти умелых рук, которые ловко стягивают с него одежду. Но даже без неё Саше безумно жарко. Он жадно вдыхает воздух, рискуя задохнуться в любую секунду, и сильнее сжимает руками крепкие плечи в попытке прижаться ещё ближе. Любое соприкосновение кожа к коже сопровождается яркими искорками, которые разлетаются по комнате и, кажется, освещают мрак. По лбу Саши начинают скатываться капли пота, а руки его дрожат, когда он на них опирается, чтобы не встретиться лицом с подушкой. Сейчас он обнажён, и Щиголеву виден каждый изъян, какой только Саша мог бы найти в своём отражении. Он уверен, что старший видит даже больше. Но тот на самом деле не замечает ни одного недостатка, ибо всецело картина прекрасна, у него просто нет желания искать что-либо отрицательное в любимом человеке. Эта близость с ним, эта открытость, всё заставляет сердце стучать быстрее. Всё это — свято и дорого. Это не пошло, это не развратно, Шура просто не может воспринимать любимого человека в таком ключе. Подобное можно воспринимать лишь как нечто возвышенное и отвлечённое. Нет ничего лучше Саши, нет никого лучше Саши. С ним хочется слиться воедино. Именно с ним Шура хочет стать одним целым, бесстыдно, с любовью и гордостью. Его телом Щиголев любуется сквозь пелену чёрной материи, заполонившей комнату, которая осталась без единого источника света. Шура видит его даже так. его он прижимает ближе к себе, его он робко целует везде, куда только дотягиваются губы, нежно кусает затылок и плечи, проходится губами нежно по лопаткам и позвоночнику. Комната наполняется новой мелодией, кардинально отличающийся от любых других. Леонтьев жмурится, он не в силах сдерживать собственные стоны, ноги сводит судорога, а по плечам бегут мурашки. Его длинные волосы взмокли от пота и слиплись, Щиголев сам поправляет их, чтобы они не мешались, перехватывает рукой грудную клетку, в которой что-то так рьяно колышется и вибрирует. Леонтьеву почти не стыдно, смущают только шлепки двух тел друг о друга, которых избежать никак нельзя, надо просто перетерпеть эти раздражающие звуки. Прямо на ухо ему сбито дышит партнёр, глухо рычит и припечатывает крепко к себе. Между ними больше нет ничего, ни одной преграды, все стены обрушились и в этом процессе, таком недолгом, вроде обычном, изобретённом так давно, было всё-таки нечто магическое. Саша умирал и воскресал с каждым движением, Шуры вдруг стало чертовски много, но даже так его не хватало. Хотелось ещё больше, ещё ближе, сильнее и быстрее. — Блять, — только и срывается с потрескавшихся губ, когда ритм движений ускоряется. У Саши почти не осталось никаких сил, но он чертовски сильно заведён и, кажется, вот-вот потеряет сознание. Скрипы кровати становятся ещё громче, а Саша от неуверенных постанываний переходит на крики. Ему слишком хорошо. Он пытается об этом сказать, но удовольствие просто не даёт этого сделать, остаётся только бормотать отдельные звуки. Ещё немного и он упадёт на эту кровать без сил. Леонтьев впервые чувствует что-то подобное, потому слабо понимает, что именно с ним происходит. Разгорячённое тело почти что лишается всяких сил и на весу его удерживает только чужая рука поперёк живота, и то не долго. Вскоре Саша падает лицом в подушку, та поглощает все его развратные звуки, дрожь по телу становится всё сильнее с каждым глубоким толчком. Щиголев делает это так, будто он уже давно наизусть выучил это тело и знает, что именно Саше нужно. Он ведёт себя уверенно, он даёт именно то, что так надо, о чём Саша и сам никогда не знал. Он смог снять с него намного больше, чем просто одежду. Он снял ту ширму, за которой пряталось каждое потаённое желание, эгоистичная прихоть и весь размер жажды получить это удовольствие от самого любимого человека. После этой ночи они уже не смогут любить друг друга так, как раньше. Они будут любить ещё сильнее. Именно после того, как Леонтьев впервые проснётся в родных и тёплых объятиях, а после уже не сможет из них выпутаться. Эта ночь для них, да, определённо только для них двоих. Эти ценные минуты застынут в памяти, они останутся на веки в важных воспоминаниях. И больше Саша не уснёт в одиночку. Пусть и с привкусом спирта, но их первая близость настоящая, искренняя, желание которой исходило от обоих молодых людей. Щиголев осторожно оттягивает Сашу за волосы, чтобы добраться до чувствительной части его шеи, а второй рукой крепко сжимает его талию. Младший скулит от прикосновений зубов к коже, ноги его дрожат с новой силой и в какой-то момент наслаждение накрывает с головой, просто захлёстывает, чем доводит до кратковременной конвульсии. Шура гортанно рычит ему в плечо и, покинув разгорячённое тело, изливается на бедро. По окончанию они ничего не говорят друг другу. Всё и так понятно, обоим. Они поняли самих себя, кажется, ещё лучше, чем понимали до момента. Саша измучен, он едва дышит, ему в новинку это всё, и дрожь не проходит даже после душа. Но он счастлив. В его квартире теперь витает этот странный, но значущий запах, а кровать, кажется, навсегда запомнила всё, что на ней было. В том числе и их сон в обнимку. Леонтьев в халате, его тело ещё слегка влажное, покрыто мурашками от холода, который стал заметен только перед самым сном, а Шура обнимает его, прижимает поближе к себе и всё повторяет шёпотом одну и ту же фразу, и каждый раз, как в первый. — Я люблю тебя...