По ночным улицам

Аль-Хайтам вдавливает педаль в низ машины, крепче вцепляясь в руль. Его слегка заносит на повороте, но он быстро справляется с управлением, обходя одного из соперников. Он несётся по ночным улицам Токио, его «Феррари» ярко-красного цвета — Кавех выбирал — мерцает в огнях города. По бокам улиц, где он проезжает, толпятся люди, кричащие, размахивающие руками и делающие ставки на всех подряд. Он обходит очередного соперника — чёрный «бмв» остаётся позади, а на карте в его машине, где был проложен кратчайший маршрут до цели, виднеется красная точка, обозначающая финиш. Аль-Хайтам выжимает максимальную скорость — ночной Токио слепит, заставляет щуриться и ехать ещё, ещё быстрее, когда кажется, что быстрее уже некуда. Хайтам лидирует — все позади, но с небольшим отрывом. Он пролетает очередной поворот, когда в зеркало заднего вида светят чьи-то фары. Уступать он категорически не намерен — сжимает челюсть, вцепляясь в руль до боли и выходит первым в финишную прямую. За ним буквально в паре метров летит «ягуар» но проигрывать аль-Хайтаму нельзя никак — последний рывок, перед ним — финиш, и он несётся на скорости две сотни километров в час. Проигрывать нельзя, аль-Хайтам видит, как его приветствуют перевешивающиеся через ограждения фанаты, как размахивают руками зрители. Аль-Хайтам всегда приходит первым. В этот раз тоже. Его «феррари» блестит ярко, когда он пытается затормозить, и его уносит ещё почти на несколько десятков метров вперёд от финишной черты. Хайтам выходит из машины — на нем брюки черного цвета, белая рубашка и сверху пиджак. Нормальный человек в таком на гонки никогда не пойдёт и за руль не сядет, но с каких пор аль-Хайтам нормальный? Зрители приветствуют его бурно, кричат, вопят, отовсюду гремит музыка, а в воздухе запах алкоголя. По громадным колонкам оратор объявляет победителя — но это вообще не обязательно, ведь как только Хайтам подал заявку на участие, всем было понятно сразу, кто придет первым. Аль-Хайтам — выступает на подпольных гонках вот уже десяток лет. Машина его второй дом, руль — третья рука. Он с закрытыми глазами обходит многих, рассекает по городам на бешеных скоростях и не раз уже уходил от полиции. Аль-Хайтам лучший из всех в Японии сейчас, и перегнать его смогут разве что профессионалы, у которых машина не второй дом, а единственный. Но гоняет Хайтам не только ради ощущения полной свободы, легкоты мыслей и огромных денег, что на нелегальных гонках делаются. Аль-Хайтам гоняет ради его взгляда, его похвалы — его слов о том, что он молодец. Кавех — всегда был вне досягаемости для всех. Умнее, красивее, интереснее и сообразительнее, лучше во многом. Он обходил в чем-то каждого, каждого мог оставить позади себя. Он плавно обгонял всех перед финишной чертой в жизни — и кто-то его ненавидел, а кто-то боготворил. Кавех был произведением искусства — утонченный, изящный, манерный и аристократичный. Такому человеку на нелегальных гонках не место, но вот он тут, сидит, притащенный одним из своих друзей, покачивает в руках бокал вина. К нему прикованы взгляды. Не к гонке, не к победителю, выходящему из машины за финишной чертой. К нему. Взгляд победителя теперь прикован к нему тоже, он чувствует его спиной — тяжёлый, удущающий. — И «пустынник» вновь приходит первым! — Орёт в микрофоны ведущий. — У парня в гонках великое будущее! Аль-Хайтам про свое будущее в гонках не слушает, он смотрит на человека перед ним — ему семнадцать, он выиграл очередной заезд, а молодой мужчина перед ним выглядит как главный приз. Он идёт медленно, словно охотник к добыче — прекрасный незнакомец сидит к нему спиной, окружённый, видимо, друзьями. Кавех поворачиваться вроде бы хочет — надо же глянуть на лидера, о котором его друзья прожужжали ему все уши — но от чужих медленных шагов — даже музыка орать перестала — замирает сердце. Компания рядом неверяще хлопает глазами, смотрит, раскрыв рты, как «пустынник» подходит к ним медленно. Это обескураживает безумно сильно — тот разве что из машины поклониться за поддержку выходил, прежде чем смотаться с гонок. А сейчас — вот он, стоит прямо позади Кавеха, наблюдая за всем с высоты собственного роста молча. Но наблюдает. И в глазах его, направленных на гостя, плещется интерес. И желание. Желание чего — не понятно, но оно там слишком очевидно. Кто-то из компании Кавеха усмехается, кивая головой и совершенно очевидно призывая того обернуться. Кавеху оборачиваться немного страшно — а вдруг там стоит какой-нибудь урод под метр шестьдесят ростом и руками-палками, с телом, словно скелет? Но узнать надо все равно — и Кавех оборачивается. Красный встречается с серым. В тот момент всем присутствующим было понятно — вот они, те, кто были буквально предначертаны друг другу судьбой. Вдалеке слышится вой сирен — все начинают суетиться, волноваться и пытаться убежать. Компания Кавеха тоже разбежалась, не удосужевшись хотя бы Кавеху помочь — но тот слишком заворожен чужим серыми глазами. У аль-Хайтама в руках шлем, а на губах полуулыбка, которую увидеть было дано… только Кавеху. Лёгкий кивок головы в сторону ещё не самого лучшего «Мерседеса», смешок и всего один вопрос: — Прокатимся? Кавех даже не думает над ответом. Ни секунды. Он залпом опрокидывает в себя все оставшееся вино, бросая бокал прямо на бетон. Сирены становятся все громче. Кавех вскакивает, выхватывая из чужих рук шлем, улыбается ярко-ярко, так, что аль-Хайтаму глаза слепит, и бежит к чужой машине, запрыгивая: — На тебе вся ответственность за моё здоровье, пустынник. Не дай бог со мной что-то случится, я восходящая звезда архитектурного мира, тебя найдут быстро! — И смеётся, пристёгиваясь. Аль-Хайтам влюбляется в чужой голос, улыбку и смех. Усмехается, заводя машину, и под вой сирен покидает финиш, вдавливая газ в пол. Они уезжают быстро, рассекая по городу и красиво обходя машины на дорогах. А потом гуляют ночью, и аль-Хайтам узнает, что Кавеху двадцать, тот заканчивает архитектурный и уже занимается разными проектами, что его хвалят направо и налево, и что Кавех вообще звезда мирового уровня — аль-Хайтам не может это отрицать, когда улыбка на чужих губах такая яркая. Они целуются в три часа ночи под луной, и для аль-Хайтама это первый поцелуй — щеки горят, а сам он теряется слегка — Кавех хихикает и говорит, что научит, не страшно. Аль-Хайтаму семнадцать, когда он осознает, что влюбился. Совсем беспросветно. В такой мерцающий взгляд и задорную улыбку, чужие тёплые руки и мягкие губы. Аль-Хайтам накидывает на чужие плечи собственную куртку, чтобы Кавех не мерз. Кавеху двадцать, когда чужое, такое красивое, спокойное лицо заставляет щеки краснеть, а чужой низкий голос — бегать мурашки по телу. Они знакомы не больше четырёх часов, когда Кавех понимает, что нашёл своего человека. Спустя года ничего почти не меняется — они все ещё самая обсуждаемая пара. Известнейший архитектор, за десять лет добившийся невероятных успехов, имеющий собственные проекты по всему миру; и гонщик, участвующий в подпольных гонках и лидирующий во всех заездах. Их осыпают деньгами, их балуют, им достаётся все лучшее — Хайтам всегда говорит, что самое лучшее, что ему досталось — Кавех. Кавеха аль-Хайтам любит до беспамятства, до потери рассудка. Все за родную улыбку, за нежные голос и смех, громкие стоны по ночам, за изящное тело, за яркие глаза и элегантные движения — аль-Хайтам за Кавеха отдаст все. Кавех любит не меньше, любит за тёплые объятия, за короткие эмоции, посвящённые лишь ему одному, любит за маленькие подарки и чашку кофе по уставшим вечерам. Они вместе. Они к тридцати достигли таких вершин, каких некоторым просто не снилось даже в лучших снах. Они влюбились в ту ночь — так разлюбить и не смогли. Такие родные, близкие друг другу, такие схожие, но такие разные, идеально друг друга дополняющие, словно бы они не две, а одна личность. Они знают друг о друге все, каждую маленькую деталь или привычку, знают-знают-знают. Каждое движение или слово предугадывают наперёд — знают. Как тут разлюбить? Аль-Хайтам любит делать сюрпризы. Любит радовать любой мелочью, любит целовать в щеки, вкладывая в руки очередной подарок. Он у Кавеха научился буквально всему, и именно тот показал ему настоящие краски жизни. Даже сейчас, когда архитектор уставший и совсем без сил подняться, гонщик садится рядом, целуя аккуратно в лоб, и говорит тихое, но с задоринкой: — Прокатимся? Кавех улыбается слабо. Аль-Хайтам любит приглашать его на свидание так — простым «прокатимся». И он никогда не бывает против. Аль-Хайтам заправляет полный бак на выезде из города — времени почти одиннадцать вечера, у них с собой немного еды и тёплых вещей. А ещё тёплые улыбки друг друга. Сначала они едут по трассам — аль-Хайтам разгоняется сильно, слишком, и стрелка на спидометре переваливает за сто семьдесят. А Кавеху совсем не страшно — он доверяет Хайтаму больше, чем самому себе. Просто потому что любит. Он наслаждается поездкой, чужим еле слышным дыханием и темной ночью. Кавех отдыхает, отдаваясь полностью в его руки. Они сворачивают обратно в город нескоро — только часа через четыре, уже перекусив на свежем воздухе. На кавеховых плечах хайтамовская куртка — и они просто улыбаются друг другу, а потом целуются под луной, шепча о любви. В Токио красиво, особенно ночью — город горит ярко, и не смотря на то, что на улицах все ещё много машин, они наслаждаются. Скоро четыре утра, а Кавех смотрит на Аль-Хайтама, ведущего красный «Феррари» — он сам выбирал! — на то, как огни мерцают на его лице, как сильная рука с часами на запястье умело переключает скорости, как чужие крепкие и длинные пальцы сжимают руль. Кавех чувствует, что влюбляется больше, хоть и казалось, что больше некуда. Аль-Хайтам замечает его взгляд и смотрит в ответ — улыбается нежно и тепло, самыми уголками губ, после снова переводя взгляд на дорогу, показывая Кавеху ночные огни Токио в четыре утра. Кавех чувствует, что сделал правильный выбор, все-таки обернувшись тогда. Аль-Хайтам смотрит на Кавеха через зеркало, и понимает, что не зря он тогда пошёл смотреть на человека, который забрал все внимание людей в тот день, отвлекая их от хайтамовской победы. — Кави, — так тихо и нежно. — М? — Кавех мычит, не отрываясь от разглядывания его профиля. — Я люблю тебя, Кави. Искренне. Слишком искренне, так, что щемит сердце и слеза катится по щеке. — И я люблю тебя безумно, Хайтам, — тихо-тихо, и так доверенно, так нежно и со всей своей безумной любовью. Любят.