Θανατική / Смертный

День шёл очень быстро. Я даже не помнил, когда именно сегодня встал, да и что делал последние несколько часов. Лишь оборванные, грязные следы воспоминаний. Яркий свет. Умывальники. Яркий свет. Изображения будто стирались из моей памяти. Всё что я помнил окутывала ширма яркого света, который укрывал меня от чего-то. Не придавая значения себе и своим действиям, только сейчас я понял, что дрожу. Что мои ладони мокрые, а слëзы, самим собой разумеющимся явлением капали на рубашку, галстук и шорты. Заплаканные глаза держали меня в каком-то неведенье, будто я вру самому себе. Луна отражалась от надгробного гранита и что-то быстрое и шелестящее время от времени тревожило мой слух то слева, то справа. Только сейчас я понял, что нахожусь на похоронах. И здесь я один. Можно было подумать, что я пришёл хоронить самого себя, но нет. В гробу уже был кто-то. Рано или поздно я подойду к нему и поцелую покойного в лоб. Но мне нужно время. Не могу. Когда ты уже ничего не можешь сделать, да и не мог ранее, а совесть всё равно говорит тебе что-то неправильное и исчерпывающе лишнее — хочется врезать самому себе. Яркий свет, яркий свет, яркий свет. Моя голова, наверное, походила на лампочку со стороны. Все мои воспоминания слетались на этот свет и сгорали. Слезы кончались, а уже сухие глаза начали видеть перед собой всё тот же гроб. Шаг. Ш-а-г. И… Я увидел очень красивое лицо и две длинные косы. Они выцвели. Из них жизнь ушла и цвет унесла. В её закрытых глазах находится столько человеческого добра. Столько понимания. Ведь если бы таких как она людей не было — мир окончательно сошёл с ума. Чем ближе я был к ней, тем медленнее билось моё сердце. Тем холоднее становились мои руки. Тем холоднее становился свет в моей голове. Я поцеловал её в лоб, передавая свою последнюю волю, благодаря за то что она была со мной всё это время. Всё это время была такой доброй и понимающей. За то что она была и делала мою жизнь в этом Богом забытом месте лучше. Я точно не знал, где нахожусь. Почему никого нет рядом. Почему именно я должен провожать её в последний путь. Видимо, никто больше не захотел разделить со мной это бремя. Печально. Спустя некоторое время, пока я разглядывал её надгробие, мне почему-то стало очень спокойно. Очень и очень спокойно, а главное шум прекратился. Свет исчез из моей головы, а в мыслях была только Славя и её лицо. Я закрыл глаза ненадолго. Для передышки. Для оправдания своего же нахождения здесь. Но… Сиденье. И скрежет металла под ногами. Неприятный солёный привкус во рту и… Меланхолия. Наверное, это можно так назвать. Я не чувствовал недосказанности. Мне просто не хотелось больше вспоминать обо всём этом. Но не о Славе. О ней я думал постоянно. И то что мне придётся с ней встретится… Хотя, это ещё одна. Из бесконечности таких же. Просто переживу это встречу и станет легче. Остановились. Ч-что… Это не… Я стоял и смотрел сквозь то место, где должны быть её глаза. Когда я увидел её, первая мысль была: «Глаза — отражение души человека. Но если у человека нету глаз, то и души… " Я стоял и смотрел сквозь неё. Казалось, я и не плакал вовсе. Казалось, я и не дрожу вовсе. Казалось, нет никакой боли в висках, а это обычное знакомство со Слав… Славей? Это Славя? Это Славя… Славя… Ну да. Конечно. Это она. Она ничего не говорила. Мы ничего не говорили. Через некоторое время она развернулась и ушла. Я же… Почему-то сейчас, ворота совёнка казались одной большой надгробной плитой. Знак автобусной остановки это крест, а статуи пионеров ещё чьи-то надгробные статуи. Какая-то частичка меня, что хотела ещё верить, что всё может быть как раньше, рвалась пройти сквозь ворота. Не сопротивлялся. Лагерь не менялся. Люди в нём тоже. Зато менялось что-то во мне. Когда я видел её рядом с другими пионерами, как они общаются с ней, а она ничего не произносит в ответ. Их лица выглядели такими счастливыми. Будто она постоянно хотела им сказать: " Я умерла! Спасите меня! Пожалуйста… " Но они слышали то что хотели и уходили, смеясь, куда им надо. Даже я теперь воспринимал её как нормальную часть лагеря и не хотел думать о ней иначе как о «Меня Славя зовут! Вообще, полное имя Славяна, но все меня Славей зовут. И ты тоже зови!» Вечер съел остатки моих рассуждений и я провалился в сон, убегая от чего-то внутри моей головы. Сон шёл очень быстро. Я даже не помнил, когда именно сегодня встал, да и что делал последние несколько часов. Лишь оборванные, грязные следы воспоминаний. Я знал, что это произойдёт снова. Кто-то яростно хотел от меня этого. Но я… Я уже не мог. Ничего не мог. Я даже не подошёл к гробу. Не смотрел ни на него, ни на того кто там находится. Яркий свет казался пригласительным билетом на банкет который должен пройти после всего этого ужаса. Я окунулся в него. Подавленное состояние в перемешку со слезами стали моим перманентным состоянием. Свет заполнял пробелы в моей душе. Свет ничего не требовал в замен. Но я знал, что именно от меня требуется. Встал. Подошёл. Мику. Мику… Такая добрая, умная, красивая. Талантливая. Её голос давал жизнь и надежду стольким людям в мире. Её песни разносились электронными нотами во всех домах мира. Красивое, бледное лицо и почему-то поседевшие волосы. Она была смыслом жизни для такого большого количества людей. И всё равно. Всё равно она сейчас лежит передо мной в саркофаге. Несколько капель нескончаемых слез падают куда-то на её тело. Мику. Я люблю тебя. Поцелуй. Один несчастный поцелуй в который я хочу поместить так многое… Хочу возродить жизнь в ней. Хочу возродить её жизнь в своей голове… Её голос. Лицо. Жизнь… Сиденье. И скрежет металла под ногами. Неприятный солёный привкус во рту и… Скорбь. Простая, человеческая скорбь. Люди уходили из моей жизни. Они уходили, но всё так же оставались рядом со мной. Пусть я с ними и не общался, но они общались с другими. Они веселились. И хоть вместо них самых было что-то иное… Это не мешало другим. Это не мешало никому, кроме меня, ведь я сам их хоронил. Видел их могилы. Закапывал их. Слышал шорох деревьев. Видел их лица. В последний раз. И провожал в последний путь. Но они всё равно оставались в моей жизни. И куда бы я не шёл — всюду видел их отражения. Со временем, когда я проходил мимо них, начал слышать еле различимый шëпот. "Прости." Но я ничего не чувствовал. Для меня это говорил… Никто. Прощения заслуживают только живые. Жизнь шла очень быстро. Я даже не помнил, когда именно сегодня встал, да и что делал последние несколько часов. Лишь оборванные, грязные следы воспоминаний. Я знал, что это произойдёт снова. Отсюда нет выхода. Отсюда нельзя убежать. Трава которая была под моим стулом, наверное, считала меня каким-то цветком. Ведь я уже врос в эту землю. В это место. И… Я уже не считаю это чем-то ужасным. Может быть, если похоронить их всех, жизнь станет лучше? Хотя можно ли назвать всё происходящее жизнью? Я уже не понимал, кто именно лежит в гробу. Не хотел понимать. Вместо головы уже был обыкновенный череп. На нём были волосы. Алисы. У меня не было слов. Не потому что мне не было с чем проводить Алису в последний путь. Просто потому что я начинаю завидовать тем, кого хороню. Поцеловал. Закопал. Я не плакал. Казалось, что после каждого раза, я становился всё менее живым. В каждом моём движении было меньше жизни. В каждом слове. Меня встречали. Потом я видел их. Приходил к ней. Она молчала. Я молчал в ответ. Из живых, наверное, оставался кто-то ещё. Я ещё слышал настоящие, живые голоса в далеке. Но… Мне было уже всё равно. Я просто сидел в домике у вожатой и ждал сна. Ждал его. Сейчас, как никогда мне нужен был тот испепеляющий свет в разуме. Но его не было. Смерть шла очень быстро. Я даже не помнил, когда именно сегодня встал, да и что делал последние несколько часов. Лишь оборванные, грязные следы воспоминаний. Я знал, что это произойдёт в последний раз. Никакой травы. Никакого шелеста деревьев. И… Никого. Сегодня мёртвым телом выступал я сам. Я сам лежал в гробу. Деревянный, лакированный, чёрный ящик обитый мягкой тканью внутри. Здесь было так приятно. Здесь было неимоверно тепло и очень, очень хорошо. Сегодня шёл дождь. Я знал, что где-то там, за моей спиной находится моё, личное надгробие. Я похоронил всех кого знал в этом месте и вот пришёл мой черёд. Точно не знаю, что случится потом и случится ли вовсе. Но сейчас яркий свет который обычно окутывал только мой разум, растекался по всему телу. Я не видел. Не слышал. Не говорил. Но ощущал. Ощущал всё то что окружало меня и моë я. Теперь для меня не было понятия добра, зла, принятия чьей-то смерти, даже своей. Теперь я и есть яркий свет. Тело шло куда-то. Точно не могу сказать. Остановилось. А я видел перед собой Славю. Настоящую, живую. Я видел только её. И только она была значима и только её лицу я мог доверится. Только её маленьким аккуратным рукам. Только её красивому, лазурному взгляду. —Пойдём, Сëма. —Куда… —Не знаю, не вижу. Она улыбнулась и стала святится ещё ярче. Тепло её улыбки растекалось по моему телу из-за чего я стал улыбался тоже. Казалось, что только умерев я смог осознать — мне место среди них. Мёртвых. А живые… Пусть подождут. Мы ещё встретимся. Обязательно. Встретимся.