Надежда

Иссушенная земля провалами трещин смотрела на белое, раскаленное солнце. Суховей пролетал над черной вязью искусственных вен, расчертивших тело планеты, и ронял в них песок да камни. Редкие чахлые травинки устало лежали, не в силах тянуться к небу, слишком давно не ронявшему спасительных слез, иссушенные и сожженные стволы деревьев насмешливыми пугалами смотрели на руины. По мостовым не бежали трещины — их изрыли воронки от взрывов, переломанные снарядами дома скалились на небо обломками стен, провалившимися крышами и пыльными, давно уже выцветшими вывесками. Птицы не летали, насекомые не стрекотали, лишь в редких оазисах, крошечных, почти исчезнувших, всё еще теплилась скудная жизнь, вот только люди ее не видели. Последний человек лежал на ступенях полуразрушенного величественного храма, и грубая кожа, потрескавшаяся, сухая, красная, казалась иссушенным папирусом, на который уже не нанесут красок. Злой взгляд белесых запавших глаз не просил пощады — он ненавидел. А статуя посреди полуразрушенного храма хранила молчание. Прекрасный юноша, идеальный, с точеными чертами лица и бесконечно печальным взглядом смотрел на мир из серого камня, совсем не драгоценного, такого же, как скалы неподалеку, и эти чистые глаза уронили бы мириад слез, если бы только могли. Но камень не умел плакать. И юноше оставалось лишь смотреть — все эти сотни лет смотреть на то, как люди уничтожают всё вокруг, даже самих себя… Храм возвели в иные времена, во времена цветущих садов и поющих птиц, когда наложницы ублажали султанов, а павлины расхаживали по дворцам падишахов, когда Великая китайская стена была еще так молода, а пирамиды Египта вызывали трепет в людских сердцах, а не жажду наживы. Просто однажды небеса разверзлись, и боги сказали, что когда придет Зной, миру будет дарован второй шанс, но спасти его сможет лишь тот, кто вынес всё отчаяние жизни. Тогда люди избрали спасителя и построили храм, а после пророчество стало считаться мифом, но в упадок храм никогда не приходил — верующие находились всегда. Вот и сейчас прямо в центре разрушенного войной Сеула на ступенях лежал последний оставшийся в высушенном мире человек, только он не молился. На этот раз не молился — он проклинал. Сухие губы с трудом разомкнулись, кровь побежала из очередных трещин, и язык скупой змейкой жадно слизнул ее, глотая бесценную влагу. А затем из горла излились хриплые, сдавленные слова, что скелет, обтянутый кожей, уже не мог прокричать. — Ты… Ты должен был нас спасти. Мы молились, приносили пожертвования даже в час нужды, даже когда стало совсем плохо, и воды почти не было, когда за еду сражались — мы несли тебе подношения. Ты молчал. Ты и сейчас молчишь? Боги ошиблись? Или не было никаких богов, а ты — всего лишь кусок долбаного камня? У меня брат на руках умер… мать… друзья. Все, с кем мы отвоевывали воду у других групп! Тяжелый приступ кашля, мокрота на камнях, вязкая, густая, клейкая, но статуя не ответила, даже не опустила взгляд. Каменные глаза смотрели вдаль, как и всегда. — Ты! Ты просто булыжник… Зачем мы тратили на тебя еду? Зачем приносили воду? Потом все ушли, остались только я, мать и брат, а потом и они умерли. А я по-онял, понял, что ты просто кусок скалы! Только разбить не смог. Скажи, почему тебя не разбить? Ни кувалдой, ни гранатометом, даже когда бомбы на храм падали, ты оставался цел. Мы верили: потому что ты — спаситель. Но ты — одна большая издевка! Ты смеялся над нами, да? Смеялся над нашими ничтожными мольбами? Смеялся же, ну?! Плакать-то ты не умеешь! Чертов кусок камня… бездушный. Не спас никого, ни детей, ни стариков. А мы все перегрызлись. Сначала засуха, нехватка ресурсов, потом войны, потом локальные конфликты мелких банд, когда правительства исчезли, а армии предали толстосумов, убили, стали такими же бандами… Все погибли. Под храмом было подземное озеро, о котором никто не знал, вот мы и протянули так долго, только теперь и оно, крошечное, высохло. А я не был жадным, не-ет, пил понемногу, всех убил, кто пытался туда пробраться! Не помогло. Ничего не помогло. И ты… не помог. Почему? Ответа не было. Серый монолит смотрел в никуда, будто не замечая полутруп у своих ног. — А знаешь, я принес тебе последний подарочек. От жажды я не помру, вот уж нет, и не надейся! Закончу всё на своих условиях. Все ноги сбил, но нашел, нашел ее, родимую! Вот… сейчас, сейчас… Тощие руки, похожие на лапы гигантского паука, с дрожью зарылись за пазуху военного костюма, вытащили оттуда пару динамитных шашек и положили у ног статуи. Фитиль уже был приготовлен, оставалось лишь чиркнуть зажигалкой, и та поспешила появиться в ходящих ходуном пальцах. — Это твоя кара. Сломаешься, непременно сломаешься! Не знаю, сколько еще людей живо, но пусть больше никто на тебя не надеется, потому что ты — ничто! Не спаситель, не-ет, обманка! И если безликие бомбы тебя не взяли, то уж с ненавистью взорванный динамит точно разнесет! Я всё продумал, всё-ё… взорву тебя к чертям, чтобы больше никто не надеялся! В этом мире надежде места нет. Только боли… Щелчок, мерный огонек на старой зажигалке — огромном сокровище, за которое пришлось вырезать год назад банду из двадцати жителей. Не военных, нет, каким-то чудом уцелевших гражданских, как он сам, таких же озверевших от голода и поносивших богов. Тогда мать сказала, что их головы станут подношением Ему, и они принесли их в Храм, но Он отверг и их… Он всегда всё отвергал! Так что же ему было нужно?! — Сдохнем вместе, слышишь, СонХва! Сдохнем мы и весь этот ублюдочный мир! Дикий взгляд, агония хрипящего смеха, перешедшего в судорожный кашель, взрыв. Так просто, будто хлопушка взорвалась на рождество — и куски человеческой плоти разлетелись по ступеням, из которых выкорчевало еще пару камней. Юноша стоял, недвижимый, вглядываясь в бесконечную даль. Кровь стекала по каменной одежде, пыль оседала на простую прическу, где-то позади обрушилась часть стены, подняв серое облако. Разруха, грязь, нищета, тление. И смерть. Последний человек на Земле был мертв. По тонкой, изящной ноге статуи вдруг побежала трещина. Так же, как собратья на земле, она ширилась, разрасталась вязью черных прогалов-вен, расползалась по телу, обвивала его, захватывала, брала в плен… а может быть, освобождала?.. Осколки разлетелись в стороны беспощадной шрапнелью, но ранить уже никого не могли: животные медленно умирали у редких оазисов, последние растения доживали свой век слишком далеко отсюда. А на искалеченных ступенях храма стоял босоногий прекрасный юноша с белыми, как снег, волосами, голубыми глазами и точеными чертами лица, идеально прекрасный, будто сошедший с небес. Острый нос, высокие скулы, тонкие губы, словно не умевшие улыбаться — его узнал бы любой посетитель храма в былые времена, ведь камень наконец отдал своего пленника. СонХва подошел к голове человека, пытавшего его уничтожить, положил пальцы на еще горячие веки и осторожно смежил их. По лицу не пробежало ни тени — ни сомнений, ни отвращения, ни сожалений, на нем была лишь глубинная, безысходная боль. Всеобъемлющая. СонХва вышел из храма и посмотрел на серое, иссушенное небо, неспособное больше дарить дождь. Где-то вдалеке погибло еще одно животное, и светло-голубые глаза медленно закрылись. Они видели всё — каждый уголок планеты, каждое живое существо, каждую пядь земли, видели все эти сотни лет, и теперь, сбросив наконец оковы с тела, СонХва сбросил их и с голоса. Мелодия пролилась на мир весенней капелью. Тихо, осторожно, будто ручей, она бежала по камням, но постепенно набирала силу, разрасталась, ширилась, заполняя собой всё вокруг. Самый прекрасный звук на свете, самое дивное, чарующее пение, что могло существовать — песня жизни, песня света, песня, дарующая надежду. Небеса потемнели. По земле прокатилась дрожь. Животные встрепенулись, позабыв о слабости, а мелодия мощной лавиной уже летела по всему миру, наполняла его, насыщала живительными силами, и стена дождя выросла над трещинами, что начинали затягиваться. Трава росла на глазах, звери поднимались, не чувствуя больше ни голода, ни жажды, мир расцветал, а бушующий поток мелодии, громовыми раскатами летящей над землей, давал этому миру второй шанс — надежду. И мир вновь обретал краски: затянулись раны от взрывов, исчезли радиоактивные загрязнения, пробились сквозь размякшую корку земли деревья, распустились прекрасные цветы, обвили руины лианы да плющи, всё вокруг из красно-желтого и грязно-серого превратилось в зеленое… а впрочем, нет, в яркое, пестрое, живое, и многоцветье красок заполонило позабывшую о них планету. СонХва не улыбался. Смотрел полным тоски взглядом на мир вокруг и слушал, как мелодия затихает, смолкает самая прекрасная, дарованная ему богами песнь. Последний нежный звук и тишина. Дождь затих вместе с музыкой. Синее небо призывно смотрело на океаны, моря, бурные горные реки и тихие озера, а доброе солнце ласково высушивало зверей, с восторгом и страхом озиравшихся по сторонам. Только людей больше не было. СонХва глубоко вдохнул, будто пробуя воздух на вкус, и медленно выдохнул. Голубые глаза пробежались по изрытой взрывами дороге, а затем остановились на храме. Он поправил старинную одежду, бедную, залатанную, и ступил внутрь. Подошел к голове со смеженными веками, присел на корточки и тихо произнес то, о чем давно хотел сказать, но не мог, ведь камень не способен говорить. — Я ждал. Так долго ждал… Ты говорил, богов нет? Есть. И они обрекли всех нас на это испытание. Знали, люди не оставят этот мир в покое, выдоят его досуха, заставят корчиться в агонии, и потому послали испытание в миг, когда человечество оказалось на распутье — уничтожить планету или нет. Но вы выбрали смерть. Вы всегда ее выбираете… Тихий, мелодичный, чарующий голос, полный тоски, но лишенный ярких эмоций, будто те стерлись за столетия в камне. — Говоришь, я обманщик? Вовсе нет. Обманщики пришли в мой дом, желая спасения лишь для самих себя. Боги объявили, что спасет всех праведник, испытавший всю боль жизни, но разве можно найти праведника среди «отбросов», над коими жизнь поглумилась, лишив их всего? Вовсе нет. Куда логичнее сделать мученика из праведника. Я… — голос не дрогнул, лишь запнулся на мгновение, будто не знал, стоит ли продолжать рассказ, и всё же слова слишком давно копились в душе, чтобы их не произнести. — Я был певцом в маленьком городке. По приказу правителя люди должны были найти самого праведного во всей стране, и с чего-то выбрали меня, возможно, из-за пепельно-белых волос, что всегда становились предметом пересудов. Так глупо. Моя жена, моя милая МинСо всегда говорила, что я глупый добряк, но так заливисто при этом смеялась, помогая мне чинить корзинки старух… Если и был кто-то добрее всех на этом свете, то она, моя надежда. Но вы ее забрали. Тишина, мягкий шелест ветра по сочной траве, заполнивший всё вокруг. Ни на секунду не изменившиеся интонации — стена боли. — Вы пришли в наш дом, пытали всю мою семью, отца, мать, братьев и сестер, хотя отец, фермер, да брат, врач, спасали всю округу каждый год, то от болезней, то от голода. Но их убили, а затем настал ее черед, моей звездочки. Над ней вы поиздевались всласть… Мои соседи, те, кому мы всю жизнь помогали, смотрели в окна, как зверствуют солдаты, и причитали, что теперь-то точно этот мир обретет защитника, ведь я «пережил всю боль мира». Солдаты считали иначе. Убили МинСо моей рукой, держа в ней оружие, вырваться не смог. Потом меня пытали, израненного привезли в столицу. А я всё смотрел на них, но даже тогда не мог проклясть. Лишь думал, как было бы хорошо, исчезни люди с лица земли… Короткая передышка, замершая исповедь. Цветы роняли с лепестков крупные капли, в свете доброго солнца похожие на бриллианты, что внезапно обесценились и стали такими же камнями, как серые скалы вокруг. — И тогда правитель воззвал к богам, сказав, что нашел праведника, и те спросили: «Вы уверены, что именно его избираете своим защитником?» «Да, он прошел через все мучения, значит, он достоин вашего благословения!» Как глупо… Боги искали человека, познавшего тяжести бытия, дабы он дал людям надежду, шанс изменить мир к лучшему. Подарил исцеление, ведь сам бы к нему стремился. Но и я стремился к нему, только лишь мое исцеление было иным. Позже, много столетий спустя, вы стали звать это «эвтаназией». Полуприкрытые веки, недвижимо лежащие на воздухе пальцы. СонХва был живым, но казался статуей, идеальной, прекрасной, изящной, но столь отстраненной. Он будто застыл в том дне много лет назад и не хотел из него выбираться, ведь тогда дорогие люди всё еще были живы… — А боги сказали, что это ваш выбор, вы сами сделали его, и теперь лишь вам нести за него расплату. Мои раны исцелились, одежда стала целой, а плоть вдруг покрылась камнем. Но я был жив. Каждую секунду, без сна и отдыха, я смотрел. Смотрел вокруг, видя всё, абсолютно, и ничто не могло укрыться от моего взора. Каждый грех, каждое благодеяние, всё запоминалось, только выбраться я не мог, да и не хотел, ведь у меня была миссия, цель, самое важное на свете — я должен был даровать надежду. И когда пришел Зной, я почувствовал — камень может наконец треснуть. Однако не спешил. Я видел, как матери прижимали к себе погибших от голода детей и задыхался вместе с ними. Я лил слезы с женами над могилами их мужей, погибших в войнах. Я страдал с каждым ребенком, погибавшим от жажды, корчился в агонии, проживал каждое их страдание, пропускал через себя. Мог отстраниться и ничего не чувствовать, жить лишь своей болью, как жил все эти столетия, но должен был испытать не только лишь свою боль, но и вашу. Должен был. И испытал. Но не изменил решения. Ведь на каждого ребенка, что протягивал плесневелый хлеб матери, находилась сотня мужчин и женщин, что вырывали последнюю еду у изможденных детей и стариков. А потом добряков стало меньше, еще меньше, еще… Злоба затопляла мир, все выживали, а не жили. И я понял, что решение было верным — этому миру нужна надежда. Настоящая. Он склонил голову набок, перевел дыхание, помолчал. С непривычки говорить было сложно, слишком сложно, но, в общем-то, пора было заканчивать, и СонХва глубоко вздохнул. — Сначала я просто хотел, чтобы исчезли люди, а животные жили в мире, но эта ваша «теория эволюции» меня заинтриговала. Возможно, через миллионы лет появится раса куда мудрее и добрее вашей. И если Зной был задуман как испытание, знайте: вы его не прошли. Он стал очищением. Но это не месть за мою семью, вовсе нет, пусть так и кажется. Просто потому, что МинСо не одобрила бы месть. Она всё же была слишком доброй… Он поднялся, подошел к одному из кусков тела, лежавшему в траве неподалеку, наклонился и достал что-то из-за пояса, чудом уцелевшего при взрыве. — Я не бог, но мне велели решать, в какой миг даровать миру надежду, если я вообще захочу это сделать, а я хотел, о, как же я этого хотел… Мечтал всем сердцем. Каждый день, полный агонии воспоминаний и ужасов, что вы творили, мечтал лишь об одном — чтобы Зной наконец пришел и забрал всех людей до единого. Он пришел. И я страдал вместе с вами, ведь я такой же грешник, а значит, должен был заплатить. Ты был прав, меня тоже необходимо было покарать, а теперь необходимо поставить точку. Все люди должны исчезнуть, дабы дать шанс этому миру. Шанс на исцеление. Нож сверкнул в руке, острозаточенный, сияющий, опасный. Спокойно поднесла его к шее не дрогнувшая ни на миг рука, и на долю секунды пелена боли с глаз вдруг пала, тонкие губы расчертила светлая, чистая, по-детски счастливая улыбка. — Я иду к вам, любимые. Иду к тебе, МинСо… Алый росчерк на белом, последний штрих в череде бессмысленных смертей, финальный аккорд песни, длившейся множество столетий, песни боли, что даровала миру надежду. Кровь заливала горло, окрашивала в кармин одежду, лилась водопадом на непривычную к такому дождю траву и впитывалась в землю. Тело упало, как подкошенное, лишь тонкие губы улыбались кому-то, кого наконец увидели глаза, кому-то счастливому, не искалеченному, ждущему… По земле пробежала трещинка, и из последней капли алого дождя вырос белый цветок, самый чистый, самый прекрасный, самый минорный. Не было в нем ни буйства красок, ни вихря эмоций, лишь светлая грусть о прошлом. А животные бегали по пастбищам, весело играя, и не было ни проблем, ни забот, только хищники готовились к нападению на травоядных, но у тех был шанс убежать. Очищение завершилось. Зной пал. Надежда расправила крылья.