Северный ветер

      Разница в их возрасте так незначительна, что обращать на это внимание - смехотворно, но стоит СинЦю скинуть обувь, без каблуков он становится едва ли выше, чем по плечо юному экзорцисту, и тот невольно улыбается этому, когда они заходят по пояс в бурный горный ручей после утомительных поисков хоть одного злого духа в округе Цинце, плескаясь по детски, с криками и смехом. И юный господин, возможный будущий глава торговой гильдии, он похож на этот ручей: бурный, порывистый, совершенно непредсказуемый, не замерзающий от своего бурного течения даже лютой зимой - даже с ЧунЮнем, мальчиком, прячущим всё самое яркое глубоко внутри, боящимся сорваться от этого, он оставался таким же, словно самый страшный и губительный шторм в Облачном море. Быть может, дело в его стихии, а может, он был слишком избалован богатой жизнью, но безусловно, одно его светловолосый друг может сказать совершенно честно и точно - СинЦю в своей непредсказуемости и интуитивности чудесен, и книги его, что редко удавалось тайком от молодого автора прочесть, чудесны не менее.       ЧунЮнь любил слушать, как его друг читает, но в последнее время, когда СинЦю соглашался почитать ему, он выглядел смущённым, и книги, что он читал экзорцисту стали совсем другими: приключенческий эпос сменила дешёвая романтика, от которой мальчишка прижимал стыдливо друг к другу худые голые коленки и краснел, словно юная влюблённая девица.       Это смущало.       Ещё больше смущало юношу лишь то, каким тактильным стал его друг с тех пор, как пристрастился к подобным книгам: он держал его за руки, он обнимал, позволял себе касаться губами холодных щёк и пальцев - он чаще касался, но виделись они теперь наоборот, многим реже. СинЦю предпочитал занять вечер очередной книгой, или прогулкой под луной в гордом одиночестве, сбегая через окно своей спальни в затихшую после полуночи гавань - это странно напоминало дешёвые романы, к которым он пристрастился, но юноша не задавал вопросов, искренне радуясь каждой их встрече, улыбаясь.       Застав его однажды вечером в порту, в одиночестве читающим под рыжим фонарём, юный экзорцист поспешил было подойти, но решение это оказалось фатальным. Словно выстрел, тяжёлый удар клеймором плашмя по голове - прикосновение его губ нежное, но совершенно губительное.       Держа его за капюшон тонкими пальцами, спрятав заложенную пальцем книгу за спину, зажмурив золотые глаза, СинЦю целовал неумело - лишь прижимался к губам своими, совсем по детски, но даже это выбило бедного мальчика из колеи.       Не помня себя от смущения, он провожал стремительно удаляющуюся спину друга взглядом, чувствуя в собственном теле не стихающую дрожь, жар на щеках и тошнотворное волнение в животе. Он накрывает горящее лицо холодными ладонями, крепко жмурится и оседает на корточки, не зная, что делать.       Воспоминания об этом дне распаляли непривычный к подобному детский разум. От одного взгляда на чужие губы мальчик рдел по самые уши, раскрывая в растерянности льдистые глаза, встречаясь взглядом с чужими, уже не такими игривыми, ласковыми, какими они казались раньше. Сейчас за за их медными зеркалами скрывалось нечто неизвестное, пугающее, но манящее, томное, взрослое и незнакомое, о чём ЧуньЮнь даже думать не смел, а сам маленький господин лишь читал в заинтересовавших его с недавних пор книгах.       - Всё хорошо? - его пальцы на лбу лишь проверяют температуру, но будто жгут, Юнь цепляется за тонкое бледное запястье, тянет к себе, обнимает тонкую фигурку и прижимается к раскрытым в удивлении губам своими.       Обычно бывший в подобных происшествиях инициатором, СинЦю теряется, дрогнувшими руками уперевшись в неожиданно крепкую грудь, спешно отстраняется, накрывает лицо ладонью, не спрятав этим совершенно порозовевших щёк.       Взгляд чужой, когда он поднимает глаза, смущённый и обиженный, крепкие руки не отпускают, прижимая лишь ближе. Они холодные - пусть, лицо его милого экзорциста совсем зарделось, и эти самые руки нещадно дрожали, кажется, Юнь был пока в здравом рассудке. Он весь был холодным, успокаивал этой прохладой и, кажется, только сейчас СинЦю смог заметить, что он вовсе не маленький отстранённый мальчик, с которым когда-то давно, такой же маленький тогда аристократ завёл дружбу, пусть, почти не поменялся его характер - боязливый и отстранённый, пусть глаза всё такие же, широко раскрытые, умилительно яркие, обнимает его сейчас совсем не дитя, и сам он уже вырос из того беззаботного времени.       Обхватив поперёк груди экзорциста руками, он укладывает голову на его плечо и прикрывает глаза, чувствуя прохладу крепких ладоней на спине. Так спокойно, легко, как не было даже в детстве.       Его тихое признание, ласковый шёпот под заалевшим тут же в смущении ухом, получает, пусть неуверенный, дрожащий ответ.