Агапэ

      амэ любит наблюдать издалека.       Так, чтобы ловить каждую деталь, каждый импульс, пробегающий по нервам, и мельчайшие изменения в рассыпчатой узорчатой радужке.       амэ любит, когда её не трогают и не ограничивают.       Так она чувствует, что весь контроль на её худых, слабых плечах: повис петлёй на шее, запутался в коротких темных волосах, прильнул к груди, как змея, и врос в кожу. Ей так проще жить. Ей нравится решать всё самой или хотя бы то, что происходит в её жизни с ней, и долго копаться в глубине битой, как стекло, душе, проходиться по всем сколам и трещинам и, несомненно, чувствовать эту обречённость и эгоистичную боль.       она любит быть одна.       Но сегодня Такемичи притащил своих дружков в дом, хотя скорее они сами, даже не спросив у него разрешения, взяли за шиворот и завели домой, как собачку. Такемичи и вправду был похож на преданную и очень шумную шавку.       Амэ жалко его. И себя.       Уйти ей не удалось, были дела дома, которые она не могла отложить на другой день, поэтому сейчас приходилось переживать чужое присутствие и бесшумно наблюдать за компанией подростков, медленно разбирая пакеты с продуктами. Амэ надо перестать так открыто пялиться, она обещала себе.       — Слушай, А-а… — Такемичи стушевался, когда она вперила в него осуждающий холодный взгляд так, словно воткнула нож. Амэ добровольно утопала в равнодушии и видимом безучастии, а Ханагаки горел необыкновенной, даже ненормальной решительностью. Это отталкивало Амэ и… восхищало подчистую до слепоты. — Н-нет, ничего.       — Раз тебе нечего сказать, то скажу я, — она не переступала порог кухни и не станет, говорила тихо, обращаясь только к Ханагаки. — Я тебя просила сегодня никого не приглашать. У нас был уговор. И если хочешь, чтоб я продолжала закрывать глаза на твои побои, кровь и шрамы, то больше так не делай, братец.       о, да, она любит ставить других на место.       любит учить.       любит диктовать границы и рисовать черты.       — Прости, я и сам не понял, как так произошло… — под конец его голос затих, и он потупил взгляд. — Кхм, больше такого не повторится! Обещаю, Амэ.       она любит, когда ее называют Амэ, но когда он называет её Амэтэрасу ей нравится больше.       Она считала своё имя до ужаса пафосным и лживым, мерзким, неправильным, искривлённым и неподходящим ей. Но он всегда звал её по-особенному, склонив голову, улыбаясь, поразительно искренне. Звал так, будто нуждался в ней прямо сейчас, как в воздухе. И когда нуждался в воздухе из-за жара, скрутившего органы, и распаленных переплетающихся тел, звал её сухо, надрывисто, шептал на ухо, сжимая кожу на бедрах и плечах, что Амэтэрасу боготворила судьбу и богов, в которых не верила, за выбранное для неё имя.       Он звучал до сладкой истомы преданным и покорным.       амэ любит полное взаимное доверие.       Чтобы быть уверенным в человеке на двести процентов и отдавать эти проценты в ответ. Так было у них — искренне и по-настоящему. Слишком коротко для него и чересчур долго для неё. Никакой середины, только крайности.       — О чём задумалась?       Амэ с опозданием поняла, что обращаются к ней, и спокойно ответила:       — О доверии, Такемучи, о взаимном честном доверии.       она точно любит приструнивать людей, и может даже чуть-чуть издеваться.       Ханагаки опять стушевался: почувствовал в словах сестры терпкое замечание, — отвернулся от неё, но потом резко воскликнул:       — А давай я те…       — Нет.       Чифую тихо шутканул про матриархат в доме Такемичи, но внимания никто не обратил, только Доракен молча кивнул.       — Но я ведь не договорил, дослушай сначала! — Амэ недовольно сощурилась на резкие выпадки Такемичи, но не возразила. — Давай я тебя познакомлю со всеми.       Амэтэрасу молчала. Ей не нравилось это. Это не входило в её планы. Ещё больше не нравилось, что брат лезет не в своё дело в её жизнь. Взгляд её карих глаз заострился и растёкся прохладным циничным шёлком.       Ханагаки взглотнул, но решил держаться уверенно и продолжил, пока Амэ не начала снова перечислять свои наставления и права:       — Если ты откажешься, это будет невежливо и негостеприимно.       — А я и не собиралась быть лживой гостеприимной хозяйкой. Не хочу присуждать чужую роль себе. — Ханагаки точно знал, о ком она говорит, он глубоко задышал, его кадык возмущённо дернулся, но в следующую секунду пыл утих. — Ладно, разве что сегодня могу притвориться тобой. Давай знакомь.       амэ любит всё решать сама.       Знакомство прошло быстро: всего лишь перечисление имён. Амэ даже не вышла из гостиной, её и отсюда было хорошо видно, но посмотрела на каждого.       — …и Майки. — Их взгляды встретились, и Амэ вспомнила какого это, смотреть на него, как сильно это на неё влияет. Как это непостижимо — не тонуть в его глазах и не влюбляться в нежные равнины тьмы. Боже, это же невозможно!       амэ любит взрывы и хаос красок в глазах, но и однотонные цвета тоже любит.       Она не может не любить. Это же его глаза. Большие, мутные и чёрные-чёрные настолько, что зрачок сливается с радужкой, и в оной, конечно, не увидать бушующих волн или опожаренных раскаленных дюн.       На самом деле Майки окинул её равнодушным безынтересным взглядом, но для Амэтэрасу это стало смертельным падением в бездонную яму.       Она проснулась. И она помнит.       Доракен о чём-то ему сказал, после чего Майки нахмурился, а потом улыбнулся этой очаровательной детской улыбкой. Так умел только он. У Амэтэрасу от подобного кружится голова и жар уходит в пятки мелкими иголками. Ей кажется, что что-то чуть не сбило её с ног. Спустя больше десятка лет она не думала, что он так сильно на нее влияет и может сводить с ума кратно больше, чем в прошлой жизни.       Время ни черта не лечит. Только душит, чтоб потом ты дышал кислородом, как самым желанным сводящим с ума проклятьем.       амэ любит, как он в один миг может её обезоружить.       Манджиро и не надо было произносить слов, он и так знал, как ей нравится, как поднять настроение и как взбудоражить одним жестом.       и безусловно любит, как он может без слов её успокоить до тихого-тихого штиля в мыслях.       Едва заметное тепло появляется на костяшках и фалангах пальцев фантомно и чаще в воспоминаниях, когда Манджиро беззастенчиво накрывает тыльную сторону её ладони, сжимает и совершенно не меняется в лице, и это греет до томного прищура. Фатально вспоминать его тягучие касания-поглаживания живота и пересчитывания ребер в темную ночь под режущим светом экрана телевизора. Так Манджиро поддерживал: невербально, негласно и всегда выигрышно. Амэтэрасу помогает без исключений.       амэ любит запах машинного масла и новых шин.       любит, как его мышцы напрягаются под тонкой майкой, пока он чинит байк.       любит эту серьёзность и аккуратность в его движениях.       любит окунаться в него с головой, играться, а потом уводить с улицы и продолжать игры дома.       Майки любил свой байк чуть ли не больше всего на свете, но считал, что часик или два он может подождать. Приоритеты Майки расставлял в своей незабываемой манере и находил важные дела тогда, когда не следовало отвлекаться. Что поделать, Амэ была не против.       она любит главенство ровно так же, как и любит, когда доминирует Майки.       Инициатива от него кажется ей сладким будоражащим мёдом, господство — ядом, который Амэтэрасу готова принимать раз за разом.       она любит его кисти, вены и пальцы.       любит целовать их, и любит, когда они сжимаются на её запястьях.       У Манджиро была теплая шершавая кожа на ладонях, тонкие и ловкие пальцы (Амэ становилось плохо, когда она вспоминала, что он творил ими) и крепкие мышцы. Иногда он не мог контролировать свою силу и оставлял на ее коже ряд гематом.       но Амэ готова клясться всему живому, что любит любую боль, оставленную им.       Майки тихо шепчет на ухо слова прощения, извиняется на коленях и в любых позах, а Амэ простила его давно. Еще до знакомства. Еще в прошлой жизни. И смотрит на синяки с любовью, и целует их, и проводит по ним подушечками пальцев, как по реальному доказательству его любви.       амэ любит убирать волосы в хвост заколкой, потому что тоже любит опускаться перед ним на колени.       А потом он долго целует колени ей, и Амэтэрасу чувствует себя богиней Фрейей.       она любит курить по сижке или сразу две в его присутствии, а пить вино только в одиночестве.       У неё никогда не было желания напиться, пока он был рядом. Алкоголю просто не хватало места в её жизни, потому что всё видимое и невидимое пространство занимал Майки.       амэ любит стирать кровь с его кожи. любит сидеть с ним в холодной ванной, обрабатывать раны, вспоминать и пересчитывать в голове выученные наизусть шрамы и тихо журить за безрассудство.       любит его взгляд после каждой драки.       Такой радостный и полный удовлетворения. Господи, в этом же весь Майки — драться и чувствовать себя живым. Жить драками. Амэ устраивает, пока это помогает.       амэ до дрожи и щипания в носу любит, пока он не стал Черным Импульсом, но и тогда находит, что любить.       Она смотрит в пустые черные глаза-блюдца и видит кричащую душу, просящую о помощи, видит невыносимое безнадежное отчаяние и дикий животный страх.       о, как Амэ любит разделять с ним боль, невыполнимо делить так, чтоб получалась равная одна на двоих, и ведь выходило же. и страх делился. и чувство вины.       и Амэ до невозможного любит это единство между ними.       Манджиро сходил с ума, медленно, но неизбежно утопая во тьме каждый раз, а Амэтэрасу кидалась к нему в самое дерьмо, пытаясь отыскать просветы в душе, и сходила с ума мучительно и постепенно раз за разом.       амэ любит его безбашенность и сумасшествие.       любит это нескончаемое безумие.       Ведь не существует Майки без безумия. Это не делится. И невозможно любить одно без другого.       Такемичи немного скромничал, но довольно активно участвовал в разговоре, Доракен по большей части молчал, Майки и Чифую обсуждали что-то важное, но, видимо, не особо срочное. Густые светлые пряди падали вдоль шеи и открывали вид на бьющуюся венку, а глаза были чуть прикрыты, вероятно, от усталости и недосыпа.       Амэ пробивает крупная дрожь, и горло схватывает спазм, когда она вспоминает бледную, ещё теплую кожу, открытый стеклянный взгляд и застывшее на веки сердце со всеми его сосудами и литрами крови, которая растеклась по полу густой лужицей, залила одежду и испачкала руки и щеки. Она словно наяву видит дыру в виске от пули, обожжённые края раны, куски мяса и всепоглощающую боль. Боль злую и нескончаемую и истошный крик, настолько пронзительный и надрывный, что и не верится, как он уместился в её тонком теле и не убил, разорвав на части.       Её нечеловеческий крик.       амэтэрасу любит Манджиро.       но она ненавидит его терять.