Мальчик не решился украсть пулю

А дальше только страх в глазах моих друзей

В придуманных мирах сгораю в образе

Где сон, где роль, где я! Кто выживет из нас (никто из нас)

Я не был никогда так счастлив как сейчас

(Кукрыниксы - Выход из роли)

      В голове шторм, дикий рев, лязг и визг, каждый вздох ощущается кожей по наждачной бумаге, сердце стучит быстрее всякого двигателя, издает механический звук, вот-вот задымится. У Грома трясет руки, лихорадит, по лицу стекает пот, зрачки цепляются за каждый угол, за каждую черточку, стараются ухватиться за что-нибудь, хоть что-нибудь.. что реально. Во что можно верить. Неон прожигает глаза, тени снуют тут и там, каждая норовит укусить, глотнуть крови, перемешанной с химией. Сколько уже они здесь? Час? Два? Юра где-то отстал. К горлу подступает жгучая горечь при мысли о том, что напарник мог быть одним из тех манекенов, чьи черепа были разбиты, раздроблены тупым предметом, продырявлены пулей. Быстро отходит.       — Думай. Думай. Думай..       Пистолет крепко лежит в руке, ее часть, продолжение, вросшее в кости. Всего одна пуля осталась.       Выстрел. Один за другим. Женщина с глухим звуком падает на пол, ударяется об пол, поднимая облако пыли. Грязь перемешивается с кровью, липкая, вязкая жидкость. Сердце замирает на секунду. Юрий стоит в проходе, крепко сжимая оружие в руках, облегченно вздыхает и улыбается. Его образ искажается, сознание истерично пытается собрать все увиденные фрагменты во едино, протрезветь, прийти в себя, стать прежним. Безуспешно. Стены пульсируют, в висках все еще слышатся выстрелы, только что утихший голос, последний вздох.       Словно с картины сошедший, Смирнов проводит пальцами по ценным бумагам, ощупывает, чувствует, его пальцы тонут, проходят сквозь стопки, жадно хватают, держат дрожащими руками, перепачканными в чьих-то органах, последних воспоминаниях. У него безумный взгляд, неоново-розовые щеки и зрачки, отбивающие дробь, пульсирующие. Растрепанные волосы режут лицо, искажают выражение трещинами, меняют черты, скрывают, уродуют и возводят в абсолют. Люди так не улыбаются, не хохочут, они не держатся столь отчаянно за разноцветные фантики, пропитанные венной краской. Человек вдруг становится похож на дракона, его пальцы все крепче держатся за внезапно обретенное сокровище. У Константина отказывают легкие, ужас сковывает ноги, утаскивает за собой в бетон. Чудовище говорит:       — Мы заслужили эти деньги. Каждый день, рискуя своей шкурой.       Чешуйки образа трясутся, дребезжат. Палец чувствует курок, цепляется, как за глоток свежего воздуха. Ящер дышит огнем. Правой руке вдруг становится ужасно жарко.       Все заканчивается.       У Грома болят ноги от соприкосновения с землей, перед собой он видит бледное лицо, тело, жадно глотающее надежду на выживание. В груди колет, словно вся боль мира сейчас сосредоточена в одной точке, у сердца пожар. Но оно еще бьется. Солдаты рождены, чтобы сражаться до тех пор, пока их держат кости. Пальцы соскальзывают с денежных пачек — не самая лучшая опора. Хочется лечь обратно на землю. Осознание приходит быстрее, чем удается дать волю желанию.       Юра не смотрит на него, в ужасе предпочитая ничто, вид сверху вниз, на потолок, на черноту. Руками держится за грудь, старается удержать жить, утекающую сквозь пальцы. Прикосновения сами находят его, пол больше не холодит спину. Безумное выражение меняется на нечто болезненно теплое, до воя печальное, отчаяние, предрекающее принятие.       — Я не смог. Засомневался на секунду. — Напарник улыбается, губы его дрожат, как и каждая мышца на лице.       — Кость, ты чего такой смурной? Хороший же получился выстрел.