Скажи мне, как ты меня ненавидишь

Уэнсдей Аддамс не спит. И хотя у Тайлера есть доказательства против этого прямо перед ним, это все еще кажется абсурдной мыслью, как будто его разум отказывается собрать воедино, обернуть вокруг себя. Два кусочка головоломки, которые просто не подходят друг другу. Уэнсдей Аддамс не должна заниматься нормальными человеческими вещами, такими как сон, но она это делает. Вероятно. Иногда. Кто знает, может быть, она просто издевается над ним. Очевидно, что она должна сделать это самым странным гребаным способом из всех возможных. Она заставляет его сесть на пол — иногда он думает, что она хочет этого только для того, чтобы им обоим было неудобно, на самом деле, что это единственная причина, по которой она притворяется (должно быть, притворяется), что спит, — и ложится на деревянные половицы, скрестив руки на груди, как труп, прежде чем положить ее голову ему на колени. Уэнсдей Аддамс. Спит на полу. Тайлеру почти хочется рассмеяться, но звук застревает у него в горле и причиняет боль, а она все еще немигающе смотрит на него. Глаза у нее темные, блестящие, как обсидиан, и с такого близкого расстояния он может разглядеть веснушки, покрывающие ее лицо, щеки, нос и несколько на подбородке. Может быть, и лоб тоже, но его прикрывает челка, так что он не может проверить. Еще одна вещь, к которой он уже должен был привыкнуть — в конце концов, они встречаются по-своему странно. И все же он думает, что, возможно, никогда не привыкнет к ней, к трепету от того, что она рядом, к ее хватке на его горле, к ее ногтям, впивающимся в его кожу, всегда, всегда, всегда. Однако прямо сейчас ее взгляд наименее обжигающий за последние недели. И разве это не мило? Чтобы его девушка не смотрела на него сверху вниз, как будто она надеется, что ее взгляд может вскрыть его, выпотрошить, зарыться в него, возможно, отравить его? (Он все время навязчиво проверяет свою еду и напитки. Кто знает, может быть, она действительно попытается отравить его когда—нибудь — он пытался в прошлом, а она просто пила кофе с легкой улыбкой на губах, пристально глядя на него — хотя пока, похоже, вместо этого она держит его в напряжении. Это своего рода пытка, догадывается он. Как умно. Он ненавидит это. Ненавидит ее.) — Прикоснись к моим волосам, — говорит она, ее голос слишком клинический, чтобы это можно было принять за что угодно, кроме приказа. Тайлер не уверен, не спрашивает ли она его об этом просто для того, чтобы помучить. Тем не менее, он неохотно кладет руку ей на голову. Это почти комично, то, как это затмевает ее, и уголок его рта приподнимается, когда он проводит пальцами по ее челке. Еще немного, и он заплетет ей косы. И ему бы это понравилось, думает он, но, возможно, это пробудило бы в нем другие животные инстинкты, которые всегда, всегда опасны. Это скользкий путь. Он хочет съесть ее. Он так сильно хочет съесть Уэнсдей, что иногда сгорает от желания. Он хочет зарыться в нее и слить свою грудную клетку с ее. — Скажи мне, — продолжает она, и ее голос немного теряет эту резкость. Замолкает так, что его бросает в дрожь. — Скажи мне, как бы ты убил меня. Тайлер глубоко вздыхает через нос, и ни один мускул на ее лице не двигается. Она всегда спрашивает об этом, и он наблюдает, как ее глаза закрываются, настолько он уверен, что ответит ей. И, конечно, он это сделает — в конце концов, он много думает о том, чтобы убить ее. Тем не менее, внутри него все еще есть какая-то сдержанность. Что-то, что вызывает отвращение к самому себе за всю эту кровь и резню в его мыслях, особенно его навязчивые мысли, кружащие вокруг девушки у него на коленях. Его девушка, во всех смыслах и целях, но ему кажется странным называть ее так. Не совсем неправильно, точно так же, как это не охватывает… все это. Как будто это оставляет вещи за рамками уравнения, ужасно важные вещи, суть их связи в первую очередь. С мастером проще. Два простых пункта в его голове — она мастер, он монстр. За исключением того, что она тоже монстр. Разве это что-то меняет? Разве это делает его другим? Делает ли это его лучше? Лучше, чем это было с — Он облизывает губы языком, и хотя ее лицо неподвижно, ее напряженная поза и закрытые глаза делают ее похожей на труп, ему кажется, что Уэнсдей насмехается над ним. Как будто она наслаждается тем фактом, что он всегда собирается делать то, что ему говорят. (Хороший мальчик, иногда говорит она ему, и это кажется оскорблением, когда ее ногти впиваются ему в затылок. Во всяком случае, ему это нравится. Чувствует, как это проникает в его сущность, в его кости, чувствует, как каждая клеточка его тела впитывает это, жадно, всегда так жадно. Хороший мальчик.) — Этим утром, — медленно начинает он, позволяя своей голове стукнуться о стену, когда он прислоняется к ней. Это неудобно — все это испытание, но он догадывается, что в этом весь смысл, не так ли? Уэнсдей не ерзает у него на коленях, но все равно проводит рукой по ее волосам. — Я думал о том, чтобы вскрыть тебя ножом. Посмотри, как хорошо у меня это получается, не поворачиваясь и не опуская рук. Она напевает, но в остальном не двигается. Просто небольшой признак того, что она слушает — но в этом она ошибается, потому что он тоже глубоко ее знает. Тайлер знает, что она ловит каждое его слово. Знает, что они возбуждают ее очень глубоко; пока она не почувствует, что его слова эхом отдаются в ее грудной клетке. Он знает, потому что у него так же. Какая милая сказка на ночь. Самая сладкая из колыбельных. Он снова почти улыбается. — Что именно ты бы сделал? — требует она, и легкий оттенок нетерпения в ее голосе заставляет его снова вздрогнуть, заставляет его немного подвинуться там, где он сидит. Его ноги скрещены, голова Уэнсдей у него на коленях, и он вот-вот заснет. — Сначала я бы срезал с тебя одежду, — начинает он, и комок в его горле распускается, когда он закрывает глаза. Теперь это приходит естественно, выплескивается из него, когда он снова погружается в фантазию, в самого себя. — Чтобы я мог добраться до твоей кожи. Я бы не торопился, был бы осторожен с этим, чтобы сохранить ткань чистой от крови. Она снова напевает что-то, похожее на одобрение. Это только подстегивает его еще больше. Его грудь сжимается, прежде чем он может заставить себя снова расслабиться. На его языке металлический привкус, угрожающий взять верх. Это опасная игра, в которую они играют. Так было всегда. — Тогда я бы вскрыл тебя, как при вскрытии. Чувствую твою кровь на своих руках, втираю ее в них — проверяю, теплая ли она. Если… если какая—то часть тебя теплая. Тайлер снова сдвигается. На самом деле, его собственная кровь сейчас начинает закипать, и он понятия не имеет, из-за Хайда это или просто из-за глубокого, жгучего, извращенного желания, которое он испытывает к ней. Что он всегда испытывал к ней, с того момента, как впервые увидел ее, когда его первым побуждением было схватить одну из ее косичек и дернуть, по какой-то глупой причине. В конце концов, тогда он даже не знал, что она была Уэнсдей Аддамс. — Тогда я бы поискал твое сердце, — продолжает он тихо, его голос грубый от того, что захватывает его, что связывает их вместе, обжигает, царапает, мечется. — Посмотрел бы, не почернело ли оно и не сморщилось ли. Уэнсдей не смеется, но ее губы, уголок рта, слегка подергиваются. Тайлер хочет искусать их до крови. — Держал бы его в руке. И на долгое мгновение это все. Она тихо сидит на коленях у Тайлера, стена прижимается к его лопаткам, пол к его заднице, и это неудобно, но почему-то приятно. Его девушка дремлет у него на коленях, а его рука все еще гладит ее по волосам, снова, и снова, и снова. Это кажется почти нормальным. Как будто он тот парень из Флюгера, которым притворялся — дружелюбный бариста с временами сухим сарказмом, который он не мог отключить ни за что на свете. Он думает, что ей это нравится, хотя тогда уже нравилось, так что все в порядке. Как будто она нормальная девушка. Гот, да, с болезненными интересами, но нормальная. Как будто между ними нет иссушающей связи, кровавой, как будто он не хочет так часто разрывать ее на части. Как будто она ему не нужна отчаянно, как будто они не кусают, не щиплют и не царапают друг друга до крови и синяков. Тайлеру нравится это фото. Несколько мгновений рассматривает его с улыбкой, затем откладывает в сторону. Ему нравится эта фотография, но он думает, что то, что у них есть сейчас, ему нравится еще больше. Это… странно освобождает, эта мысль. Странно освобождает видеть ее странно напряженную позу даже лежа, чувствовать обжигающий голод, когда он смотрит на нее. В конце концов, они одинаковы. Что бы с ним ни было не так, с ней это тоже не так. Они одинаковые. — Расскажи мне еще что-нибудь, — шепчет Уэнсдей, и он слегка подпрыгивает. Он думал, что она уже спит, но ее голос звучит так, как будто она почти спит. Когда на этот раз он убирает челку с ее лица, это кажется почти немного нежным. Так же нежно, как когда он кусает ее. Так же нежно, как когда она вцепилась в него когтями. Так же нежно, как когда она позволяет ему забраться на нее и зарыться лицом в изгиб ее шеи, наваливаясь на нее всем весом, когда она лежит под ним, как труп, когда он часто плачет в ее кожу. Отвратительная имитация объятий. Тем не менее, это работает. — Я хочу сделать это своими руками, — шепчет он, и его тон теперь теплый. Возможно, даже любящий, хотя он никогда бы не описал это так вслух, особенно ей. Что, возможно, глупо, учитывая, насколько они тесно связаны, конечно, он любит ее. Конечно, она это знает. — Я всегда хочу делать это своими руками, все остальное было бы пустой тратой времени. Мне нужно чувствовать тебя, пока я убиваю тебя. Твоя кровь, твое сердцебиение, твое дыхание, все это. Мне нужно увидеть, как гаснет искра в твоих глазах. Кусать тебя, пока не останется больше крови. Тайлер делает вдох, втягивает его сквозь зубы. Снова откидывается назад, наконец позволяя своей руке замереть. Он думает о Уэнсдей Аддамс, окровавленной, с вырванными из нее кишками. Думает о том, чтобы поглотить ее как Хайд, о том, чтобы быть единым целым и в этой истинной форме. О том, чтобы наконец-то, наконец-то стать единым целым. — На самом деле, я время от времени подумывал отравить тебя, — продолжает он, хотя думает, что она уже отключилась. — Стрелять в тебя. Повесить тебя, может быть. Бесчисленное множество методов, в которых не задействованы мои руки, или когти, или маленький нож, который все равно позволил бы мне это почувствовать. Но это все неправильно — это должно быть кровавым. Только так, только моими руками, это было бы—» В комнате холодно. Тайлер сглатывает. Он не знает, чем закончится эта история. За исключением того, что он это делает. Все заканчивается так: есть мальчик и есть девочка, и чувство между ними, которое некоторые люди могли бы назвать любовью, настолько сильное, что рано или поздно они разорвут друг друга на части. Все заканчивается так: есть мальчик и есть девочка, и узы, которые связывают их вместе, слишком крепки, настолько крепки, что один из них однажды порвется. Это заканчивается так: всякий раз, когда он смотрит на нее, ему кажется, что он горит. Он знает, что это значит, даже когда это невозможно выразить словами. Думает, что это то, что значит быть монстром и его хозяином — ничего похожего на дешевую пародию, которую он разыгрывал с Лорел перед всем этим. Вот. Это оно. Это то, чем это должно быть, любовь в чистом виде. В конце концов, кровь красная, а красный — это цвет любви. — Я люблю тебя, Уэнсдей, — бормочет он, и все равно внутри у него уже все переворачивается. Она не слушает. Она не слушает, а даже если бы и слушала, он больше не знает, какое это имеет значение. — Я люблю тебя так, что мне хочется разорвать тебя на части. Таким образом, что мне хочется разрушить тебя. Таким образом, что мне хочется продолжать это до тех пор, пока мы оба не будем разорены. Его легкие, его дыхание кажутся холодными, даже когда все остальное горит. Он снова шевелится, втягивает воздух и моргает, открывая глаза. Несмотря ни на что, несмотря на такое приятное смятение в груди, комната все та же. Он не изменился. Все та же старая комната в общежитии Невермора — его, потому что он живет один. Никто не хочет жить в одной комнате с Хайдом. Когда он смотрит вниз, вниз, вниз, на спящее лицо Уэнсдей, на ее губах появляется легкая улыбка. Он наклоняется и целует ее вместо того, чтобы укусить. У него болит позвоночник, шея, и Тайлер думает, что это может быть подходящим наказанием за все его грехи. Тем не менее, он возвращается к тому, чтобы лениво провести рукой по ее волосам, и с раздражением откидывается на стену.