Шанс

Так выйди же к ним, и руки воздень, и позови с собой.

Кто скажет тебе, кто посмеет судить, когда будет начат бой?

Анарион — Осада

—

      Мальчики сидели прижавшись друг к другу и лица у обоих были перепачканы пылью и сажей — верно, их успели привести сюда из того крыла крепости, где был раньше архив, в котором во время наступления вспыхнул пожар. Тот близнец, что был слева, закрывал руками голову брата. Он не плакал и не кричал, но в широко распахнутых глазах отразился испуг, а слезы прочертили на щеках белые полосы. Он будто для себя уже решил, что будет дальше и заранее смирился. Второй сидел спиной и его плечи мелко подрагивали. Оба они примостились на огромном ворохе ткани от упавшей с потолка гардины.       Макалаурэ не сразу осознал, что стоит перед детьми, возвышаясь, весь в крови и с мечом в руке. Мечом, которым он чуть ранее зарубил двоих солдат из числа приближенных к Эльвинг, охранявших двери в этот зал. Детские перепуганные глаза выбили из него на краткий миг всю ярость, явив кошмар разрушения и крови, что они принесли в Гавани. Макалаурэ смотрел и не мог видеть ничего, кроме серых глаз, блестящих от слез, и далекого, словно ускользающего, детского смеха. Он то усиливался, то угасал, попутно порождая перед глазами яркий, давно забытый, вневременный свет — когда он последний раз видел это сияние, Макалаурэ уже не мог ответить. Он продолжал стоять, скованный внезапным наваждением прошлого, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить хотя бы слово. Меч в руке становился все тяжелее и он с трудом, наощупь, убрал его в ножны, даже не подумав о крови на лезвии.       — Ты слышишь меня?       Смех перетек в тихий перезвон кольчуги, а светлое видение сменилось полумраком разгромленной залы. Майтимо, побледневший и уставший, стоял рядом: лицо его осунулось и под глазами залегли тени. Что-то нехорошее почувствовалось в этом взгляде и Макалаурэ с ужасом решил, что брат может поступить сейчас так, как в свое время поступили нолдор из свиты Тьелкормо. Но этот ужас рассеялся столь же стремительно, как и возник.       — Мы уходим.       Серебристые доспехи на груди Майтимо были испачканы кровью настолько, что прожилки выгравированных узоров на них почернели, а металл неприятно мерцал в тусклом свете. Искалеченную руку он отчего-то прижимал к боку. Макалаурэ непонимающе посмотрел на него, потом перевел взгляд на близнецов, которые продолжали сидеть, прижавшись друг другу. Худенькие, темноволосые и сероглазые — самые обычные дети квэнди, но когда он видел детей последний раз? Макалаурэ склонил голову, вновь пытаясь вернуть тот смех из видения и вспомнить, где он мог слышать его прежде.       — Их нельзя здесь оставлять, — произнес наконец он, удивившись собственным словам. — Надо забрать их.       — Ты лишился рассудка?       Голос Майтимо, хоть и спокойный, резко прозвучал в тишине опустевшего замка. Близнецы одновременно вздрогнули и второй заплакал в голос. Первый продолжал следить за ними, словно боясь упустить что-то в чужом разговоре.       — Разве тебе мало того, что случилось с сыновьями Диора?       Макалаурэ заметил, как дрогнуло лицо брата и осекся. Бойня в Дориате и опрометчивое решение слуг Тьелкормо отдалось бременем именно на совести Майтимо. Сейчас, как стало казаться Макалаурэ, судьба давала им шанс искупить ошибки минувшего и если не обратить вспять, то не допустить еще большего горя для этих детей. Но Майтимо, может и желавший того же, видимо, окончательно смирился и выгорел в ожидании этого искупления — сейчас оно потеряло для него всякую ценность и смысл. Выгорел — сколь же нелепа была эта мысль в их положении.       — Майтимо, посмотри на них.       — Нет, это ты посмотри, — с этими словами он бросил ему в руки меч в ножнах, который Макалаурэ с трудом поймал.       Изукрашенная узорами и тенгвар рукоять меча. Такая же, как и у его двойника, пять сотен лет назад оставленного в Лосгаре на кургане у пепелища. Откуда он здесь?       — Смотри, — прошептал Майтимо и в его глазах блеснула слеза. — Он умер. Мы остались вдвоем.       Макалаурэ опустил голову, рассматривая узор на рукояти меча. Он подумал, что Майтимо ищет повод, чтобы уйти отсюда, или что он ошибается. Старшие ведь имеют право на ошибку? Потом вновь взглянул на брата, который все так же смотрел на него пронзительно и с недоверием, явно ожидая ответа, но Макалаурэ все молчал. Весть о гибели Амбарусса казалась ему ложью и в то же время обыденной утратой. Столько уже было этих потерь — чему осталось болеть сейчас?       — Уходим, — Майтимо взял из его рук клинок и направился к выходу.       — Надо забрать их, — тихо повторил Макалаурэ.       Майтимо остановился и медленно повернулся. Искра в глазах исчезла и теперь они выражали лишь прежнюю усталость и непонимание. Он покачал головой.       — Еще раз спрошу — ты лишился рассудка? Ты на глазах этих детей зарубил солдат, что лежат у дверей, — он не оборачиваясь указал на тела убитых. — Кого ты хочешь забрать?       — Я не могу их оставить, — слова сорвались с губ раньше, чем Макалаурэ успел обдумать их смысл. — Неужели в тебе ничто не дрогнуло? Посмотри на них, Майтимо, посмотри же. Неужели ты не видишь?       Он умолк, указывая на детей. Майтимо ничего не ответил, но по хмурому лицу вновь пробежала тень сомнения. Макалаурэ почувствовал, что тот готов был согласиться: Майтимо, не меньше него, устал, безмерно устал, разучился испытывать привязанности или полагаться на душевные порывы. Клятва выжгла в них обоих все до чего смогла дотянуться, а смерти и потери умножили нанесенные ею раны, располосовав души от края до края. И думалось, что из всех семерых они двое, а в большей степени — Майтимо, страдали от нее и не могли отказаться, раз за разом затягивая эту петлю все туже. Но теперь вот и Амбарусса свободен от нее, хотя бы в пределах зримого, столь беспощадного, мира — там его рассудят и позволят забыться. Быть может его фэа даже отыщет фэар других, если пожелает того.       — Мне жаль, но ты видишь в них других, Макалаурэ, — наконец произнес Майтимо. — Нам нужно уходить, — голос дрогнул, а пальцы сильнее сжали эфес меча.       — Нет. Мы заберем их.       Он постарался сделать упор на слове "мы". Майтимо лишь прикрыл глаза и прерывисто вздохнул. Он явно уже не желал ни ссоры, ни соглашений.       — Ты, Кано. И не приходи ко мне за советом, — он вышел из залы, подзывая к себе остатки солдат.       Макалаурэ прислушался к отдаляющимся шагам и голосам, а затем медленно опустился перед детьми и аккуратно протянул к ним руку. Наверное, проще было поймать дикого кота: один из них, тот, что все время неотрывно следил, с перекошенным от страха лицом ударил ногой по кисти. После, словно испугавшись самого себя, он вскрикнул и сильнее вжался в ткань гардины, увлекая за собой брата.       — Я не причиню вам вреда.       Дети молчали. Лицо второго Макалаурэ так и не увидел, лишь с опозданием одернув себя, что оно должно быть такое же, как и у первого — узенькое, со вздернутым носиком и еле заметными веснушками, как у всех, кто долго живет у воды. У Гвэнин тоже были одинаковые лица, но с годами он стал порой сомневаться в этом, вспоминая лицо Амбарто только, когда приезжал Амбарусса. Неужели теперь и его нет, чтобы можно было вспомнить их двоих?       А близнецы все молчали и первый все так и смотрел ему прямо в глаза — сколько же страха было в этих темно-серых глазах. Макалаурэ стремительно понял, в чем пытался убедить его Майтимо. Верно говорят, что старшие редко ошибаются, если и делают это вовсе. Бессмысленно обманывать себя — эти дети всегда будут видеть в них лишь убийц. Нет смысла пытаться себя обмануть, убеждая в обратном.       — Вам нечего бояться.       Первый от этих слов окончательно испугался и расплакался: он боролся со страхом дольше брата и последние слова надорвали натянутую струну детской выдержки. Но несмотря на слезы, он продолжал смотреть глаза в глаза и Макалаурэ почудилось, что мальчик испытывал его, ведь этот взгляд не был взглядом ребенка. Их детство закончилось здесь, в полумраке залы среди крови, тел павших солдат и погрома. Как можно живому дойти до этого разрушения, что он несет за собой, приходя в чужой дом и жизнь? Он задавал себе этот вопрос слишком часто, чтобы не знать закономерного ответа, но озвучить его даже самому себе не удавалось. Быть может, это значило бы окончательное нежелание продолжать избранный ими путь.       Макалаурэ не выдержал и несмотря на тянущую боль в кисти, схватил второго из близнецов и взял на руки. Мальчик не закричал, а только сильнее сжался и даже перестал плакать, зажмурившись. Таким же образом, более не мешкая, Макалаурэ поднял и другого.       Ни звука. Ничего. Лучше бы они кричали или вновь пытались ударить его. Что угодно, но не это молчание и такие же безмолвные слезы.       Макалаурэ направился к выходу, стараясь обходить кровь и тела — глупая попытка уберечь детей от того, свидетелями чего они и так уже стали. В соседнем зале все еще находились трое солдат, двое из которых пытались смастерить носилки из сломанных досок. Макалаурэ приказал им взять раненного на руки и немедленно уходить.

—

      Остатки их войска медленно двигались в сторону Амон Эреб под моросящим редким дождем. Перед Макалаурэ на коне сидел один из близнецов, тот первый, что и ударил его. Он укрыл его плащом и чувствовал, как бьется сердце ребенка — отчаянно, словно у кролика, пойманного в силки. Собственное сердце от этого тоже начинало заходиться, а совесть и вина противно ныли, напоминая о себе спустя столько лет вновь. Ему казалось, что он украл этих детей, позорно и жалко, как отчаявшийся вор: остатки из народа Сириомбара с опаской глядели на их скудный лагерь и за мальчиками так никто и не пришел. Майтимо еще долго ворчал, что им самим следовало бы отвести детей обратно, но Макалаурэ так и не решился на это.       Мальчики не произнесли ни слова, когда Макалаурэ вынес их из крепости и привел в лагерь. Не ответили ни на его вопросы, ни на вопросы Майтимо — от его вида и голоса они и вовсе бледнели, а второй начинал хныкать. Их оставили в покое и под надзором солдат, и пока Майтимо отдавал приказы, Макалаурэ проследил, что между собой дети все же переговаривались, но замечая на себе взгляд, умолкали и прятали глаза. Одеты они были в одинаковые синие курточки, словно кто-то специально пытался сделать их копиями друг друга: одного, он точно знал, звали Элерондо, другого — Элероссэ. Но как понять, кто есть кто? Амбаруссат он умел отличить сразу, с самого детства и до самого конца. Он подумал вновь, что до боли боится забыть их лица. Такие похожие, такие разные.       От еды они молча отказались, но воду приняли, хотя и не сразу: первый из них нехотя взял флягу, но только из-за второго, которого явно мучала жажда. Сердце от этого у Макалаурэ неприятно сжалось. Как зовут каждого и куда пропала их мать он так и не узнал. Майтимо же хмурился и молчал: от вида этих детей он стал внезапно рассеянным и более резким, чем обычно. Он все рассматривал их, но в глазах отражалось лишь равнодушие и некая холодность.       — Он тебе ничего не сломал? Кисть сильно опухла.       Второй из близнецов ехал с Майтимо. Несмотря на настойчивое решение Макалаурэ везти обоих, он молча подцепил ребенка, как кошку, за шиворот, и усадил на своего коня, смерив брата почти уничтожающим взглядом. С годами он все больше становился похож на отца, но только по взгляду и движениям. Характер оставался материнским — упрямым, но милостивым.       — Ушиб, — Макалаурэ размял пальцы и обернулся, стараясь избежать взгляда с Майтимо.       По раскисшей от дождя дороге тянулась вереница последовавших за ними — кто-то ехал и шел сам, других везли на повозках или помогали вести под руки. Часть осталась в Гаванях, помогать раненным и хоронить убитых, еще часть отстала после первого привала — это были те, кто не желал следовать ни за одним из сыновей Феанаро после случившегося в Гаванях Сириона. Где-то в середине ехала повозка, на которой лежало тело Амбарусса, завернутое в дорожный плащ Майтимо. Они решили не хоронить его у реки, вместе с остальными павшими. У последнего их лисенка должна быть отдельная, тихая могила, в лесу, который он так любил вместе с братом — пусть хотя бы у одного из них она будет настоящей, а не насыпью камней.       — Что случилось с их матерью? — в который раз осторожно спросил Макалаурэ. — Ты сказал, что отыщешь ее перед тем, как мы разошлись в крепости.       Майтимо не сразу ответил. Его лицо не выражало эмоций, только подрагивала челюсть, как если бы он крепко сжимал зубы. Дождь намочил волосы и они липли к плечам и щекам, темно-медными змейками. Он поправил плащ, которым накрыл ребенка от дождя.       — Она бросилась с утеса в море, — ответил он. — Камень был у нее.       Макалаурэ хмыкнул.       — Я не собирался ее убивать, — резко продолжил Майтимо. — Увидел только, как она бросилась прочь в сад, что был на уступе. Было поздно. Возможно, она случайно сорвалась с края.       — Никто не собирается тебя винить в этом, — тихо заметил Макалаурэ. — И уж тем более я.       Как мало смысла было в этих словах.       — Не сомневаюсь, — Майтимо только сильнее сжал губы.       Макалаурэ какое-то время косился на него, а потом решил проверить близнеца. Мальчик уснул: руки были прижаты к груди, а лицо наконец расслабилось и стало по-детски мягким. Макалаурэ даже показалось, что он очень похож на кого-то из его младших братьев в детстве. Или же все дети похожи друг на друга? Он уже не мог вспомнить.       — Уснул, — удивленно сказал он.       — Этот тоже.       — После всего — они оба просто уснули.       — Амбарусса тоже спал после всего, — бросил Майтимо. — Зря ты это сделал, Макалаурэ.       Тот поморщился и велел своему коню ускориться. Последние годы Макалаурэ стал медленно привыкать к мрачности брата, но в глубине души не мог с ней смириться, ощущая, что эта тень следует за Майтимо против его воли и как прежде тот не мог ее сдерживать. После потери Химринга, гибели Финдекано и братьев в Менегроте он стал сам не свой, подчас замыкаясь в мыслях или напротив, позволяя себе резкие и колкие слова. Но Макалаурэ понимал, что как бы не ранили эти слова, они были правдой. Он не сомневался в этом, как не мог сомневаться в самом Майтимо, в том, с кем он всегда шел плечом к плечу уже столько лет и не смел ослушаться ни в чем, даже если оно причиняло тягость и боль. Но он ослушался сейчас, когда следовало подчиниться. Будет ли значить его верность брату и Клятве хоть что-то впредь? Ведь кроме этой верности у него уже больше и нет ничего.       Слезы, горькие и обжигающие, побежали по щекам. Макалаурэ провел пальцами по глазам, в надежде, что никто не увидит. Дымка ужаса и ярости от битвы наконец спала полностью и он осознал слова, сказанные Майтимо — они остались одни. Их мать всегда называла младших лисятами и они не сумели сберечь последнего — что сказать ей теперь, когда они вернутся после и взглянут ей в глаза. Если вернутся.       Подул ветер и капли дождя неприятно закололи глаза, смешавшись и с без того неуместными слезами. Макалаурэ внезапно вспомнил еще, что они часто спрашивали ее, по-детски капризно, кого мать любит больше всех из них семерых. Она же только улыбаясь показывала им ладонь и еще два пальца на второй руке и говорила, что каждый из них, как ее палец и какой ни отними — будет болеть. Как наивно. Как же должно болеть теперь, мама...       Кто-то тронул его за плечо. Макалаурэ сначала было уклонился, но заметил, что это был Майтимо. Былая мрачность смягчилась и черты его лица вновь приобрели обычную задумчивость, а взгляд — сочувствие. Он убрал руку с плеча, перехватывая ею же спящего близнеца под спину, чтобы тот случайно не выпал из седла — незаметный жест, болезненно знакомый и давно забытый одновременно.       Может старшие все же могут ошибаться?