Горючее

— Я ушёл, до вечера! — Забеги в магазин после пар, купи рыбные консервы и кофе! Ты всё взял? — Да, мам!       Сентябрь. Хидан вышел на учёбу на час раньше обычного: трястись в автобусе до колледжа было не столь привлекательным мероприятием, каким показалось на первый взгляд, отчего ноги сами несли его по привычному маршруту через дворы. После очередной попойки раскалывалась голова, ебало похмелье и сохло во рту, потому терпеть ароматы в общественном транспорте и блевать на каждой остановке в его планы не входило. Таблетка не помогла, оставалось только надеяться, что прогулка его оживит. Он продышался, ускорился, лицо его было кислющим, с нескрываемым раздражением по любому поводу.       Его Бог так и не проклял Какузу за игнор — Хидан по этому поводу радости не испытывал: он, значит, спать больше не может, а тому хоть бы что! Ни угрызений совести, нихуя! Мужчина не выходил из головы, нависая над ним тёмной вуалью. Закрываешь глаза — а перед лицом всё равно стоит его морда. Точь-в-точь с тем же выражением, как при знакомстве в «Горючем»: челюсть отвисла в изумлении, зрачки — два маковых семечка. Ещё и перепугался до смерти, отчего все слова забыл и отскочил смешно.       Но потом... Ангелы пели «Аллилуйя», когда он улыбался. Цветы от его шагов прямо из бетона росли. Столько харизмы! Столько обаяния! Шлейф роскоши тянулся следом за километр. Рядом с ним воздух накалялся! Красив, как дьявол. Выебал, как бог. Но как мразь себя повёл. Как последние мудаки не поступают — те бы хоть СМС отправили с «прости-прощай», а не сливались после секса и садились в такси так, словно тебя рядом нет и никогда не было. Но этот! Сдался он ему тогда... Пил бы и дальше свой виски, пока не окосеет, сука.       И, как назло, по этому болвану он скучал, как не в себе, и весь месяц подрывался на каждый звонок с незнакомого номера, а когда не находил в голосе мужчины со шрамом, то слал в ебеня не раздумывая. К чёрту их всех. Может, он ошибся цифрой, когда записывал свой телефон? Может, чернила на руке Какузу стёрлись? Ха! Бред какой-то. На что он рассчитывал? Он не ошибся: Какузу просто съебался по-английски. Goodbye, my lover.       Теперь хоть об пол лоб расшиби: и бухло невкусное, и дни какие-то мерзко-серые, и друзья бесят, мать бесит ещё сильнее. Бесит сраная учёба, работа, лапша на обед, тикающие часы в гостиной, уебанское дерево через дорогу, уебанская трава, уебанское небо над головой. Бесит вставать утром, мыться и пиздовать в колледж с натянутой маской клоуна, бесит говорить и дышать. На других мужиков смотреть подавно тошно, и ничего другого вокруг словно нет, всё одно. Какузу, Какузу, Какузу. Когда, когда, когда. Где, где, где. Хидан загрустил, шмыгнул носом, накинул капюшон и покрыл трёхэтажным матом весь свет, не найдя сигарет в кармане. Ёбаная жизнь. — Миау!       Хидан остановился, заозирался. Прозвучало пискляво-пискляво, звонко и тонко настолько, что Хидан сперва задрал голову, ища в небе птицу. А когда обернулся, то обнаружил, что за ним увязалась чёрная кошка, покатившаяся следом, как клубок ниток. Животинка была пухлой, отчего почти круглой, как игрушечная. Маленькие ушки, маленькие лапки, маленькая мордочка, на которой потерялся такой же чёрный нос. Воплощение бездны, из которой на тебя глядят два глаза-светофора. Голубой, жёлтый. Хидан наклонился к ней, чтобы погладить, и она подставила голову, потёрлась о его руку, замурчала громко. Своего животного у него никогда не было, но очень хотелось. — Краса-а-авица!.. Что ты тут делаешь? Чья ты? — он взял её на руки, поднёс к лицу и рассмотрел на наличие ошейника. Теплилась надежда о том, что кошка бездомная — для самого себя он заранее решил, что на улице она жить не будет. Идея выглядела крайне ненадёжной, да и мать, к тому же, не одобрила бы подселенца, но Хидана в то утро не могло остановить ничего перед вибрирующей под его курткой беспризорной бездной.       Учебный день он бессовестно прогулял и припёрся домой на несколько часов раньше, пока мать прозябала на треклятой работе. Как же она удивится кошке, когда приедет — не то слово! Дар речи потеряет!       Уставшая женщина вернулась к ночи, поставила в коридоре пакеты с продуктами, — Хидан дал знать заранее, что ничего не купил, — прошла на кухню и включила свет. Цепкий взгляд выхватил изменения в комнатушке почти сразу. Её идеальный порядок нарушали стоящие на полу блюдце с недоеденным сырым фаршем и чашка с водой. Забежала в ванную — обнаружила красный лоток. Глаза её полезли на лоб. — Хидан?.. — она позвала.       Мальчишка ожидаемо закрылся в комнате. — Хидан! Что это такое?! — Он услышал её с другого конца квартиры за закрытой дверью. Послышались тяжёлые шаги. — Хидан! Если это то, о чём я думаю... Ты опять что-то притащил?! — Абсолютно верно!       Дверь распахнулась, на пороге встала мать. Хидану знакомо это лицо: сейчас она скажет: «Показывай!», выдержит паузу, театрально вздохнёт и добавит: «Ну?» Знал, как облупленную. — Показывай! — Не ошибся. — Ну?.. Ты долго собираешься лежать и смотреть на меня? — Она спит. — Она?! — Да, — и он откинул край одеяла, открывая глазам матери чёрный клубок, что легко бы поместился на его ладонях. Почесал за мохнатым ушком. — Смотри, какая хорошая! — Ты с ума сошёл?! Ты зачем это принёс?! Что, если оно блохастое? Посмотри... Хидан! Оно точно заразное, выброси на улицу и постель смени! — Она не заразная! И не называй её «оно»! — Подхватишь что-то — я тебя лечить не буду! Если она напрудит хоть где-то... — …То вылетит, как пробка. Я помню.       Кошка открыла глаза-блюдца, моргнула голубым, пискнула, будто бы понимая, что речь идёт сейчас о ней. Мать подошла ближе, осмотрела животное. — Ты уже назвал её как-то? На случай, если она задержится тут дольше, чем на день.       Хидан ответил не думая.       Новое имя кошка нашла подходящим, завибрировала. — Может, выберешь что-то другое?.. Красивое? — Нет.       Так в доме поселилась Тьма.

⭑⭑⭑

      Хидан полюбил принимать пищу один. После злосчастной ночи с Какузу пропала всякая охота упиваться своей экстравертностью: Хидан ни разу за месяц не тусил с людьми и не отрывался, лишь изредка наведывался в бар в компании пробитой в рёбрах, в груди, в его сердце зияющей дыры. Протяни руку — пройдёт насквозь. Всё ещё свербит по краям, не затягивается.       Он отправил в рот большой кусок свинины, проглотил почти целым. Невкусно. Всё равно что гонять за щекой подошву. Мясо прошло в пищеводе с болью, улеглось. — Малыш? Ты чего тут в одиночестве торчишь? — мать вплыла на кухню, переодевшись после работы. Сейчас на ней были домашние белые штаны, лёгкий вязаный кардиган песочного цвета и тапки.       «Малыш» — как серпом по яйцам. И никак не запомнит, что от этого погоняла глаз дёргается. Вздохнул глубоко. Контакт с матерью никогда не сулил ничего приятного, а сейчас и вовсе доводил до огромного желания хватать её за руки и орать прямо в лицо с вопросом, хули ей надо. Он сдержался, заговорил максимально вежливо: ресурсов на перебранку не нашлось. — Я... захотел? — Ой, верно! А я захотела к тебе присоединиться! — Она положила себе еду в тарелку, примостилась рядышком, засмотрелась на Дана. — У тебя корни отросли.       Внешний вид сейчас волновал его меньше всего. Он кивнул, заулыбался, набил рот рисом с овощами, зажевал активно. Выцедил: — Я думал, ты уже поела. — А я не успела! Мы давно вместе не ужинали. Вкусно? — Она наклонилась за салфеткой, небрежный пучок на её голове, едва закреплённый невидимками, качнулся. — Ничего вкуснее в своей жизни не ел.       Его лицо, как печёное яблоко, женщина не заметила, обрадовалась похвале так, что слёзы на глазах выступили. — Какие ты слова знаешь! Как у тебя дела? — Женщина всосала яичную лапшу, крошка зелёного лука прилипла к губе, и она слизала её языком. Её чавканье раздражало. — Всё в порядке? К тебе друзья с лета не заходят, поругался с ними? — Нет. Всё в порядке.       В порядке не было ничего. На плечах лежал непреодолимый груз тоски. Словно целый небосвод взгромоздили на его хребет, требуя держать до конца дней. Хидану не доводилось быть настолько загруженным, тяжёлым, уставшим. Быстро летящие, не успевающие сменяться события его жизни превратились в день сурка: Хидан перестал запоминать, как проходили сутки, чем он был занят, ходил ли он на работу и чистил ли зубы с утра.       Вид и запах еды отвращал его, приходилось насильно запихивать в себя обеды и ужины, лишь бы не стать прозрачным: на одних только сигаретах и пиве далеко не уедешь. Хидан этот момент проморгал успешно, не заметив, что любимая футболка села на него, как на вешалку. Похудел. Ложиться спать в одежде вошло в привычку особенно быстро: заправлять каждое утро кровать и переодеваться, неожиданно, оказалось задачей слишком сложной.       Несмотря ни на что, он из кожи вон лез, стараясь функционировать и не помирать от горя. Организм же слал его нахуй с завидной регулярностью, подарив недосып, невроз и тошноту: не старайся, детка, ничего у тебя не выйдет, ты пропал, ты тонешь, ты почти утонул. Получалось действительно так себе: в последний раз парень обблевал всю одежду новосклеенному мужику. Руки у него липкие. Акцент слух режет. Парфюм воняет. Целовал до того противно, что желудок вывернуло. Глаза, смотрящие на него с брезгливостью. Не зелёные, не раскосые, не обрамлённые тёмными ресницами. Хидан так бы и раскрошил это смазливое, пустое, без истории ебало: шрама на нём не было ни одного. Об такое и руки марать не жалко. — А! Я поняла! Тебя твоя девочка бросила, да? Ну, такая... с каре. Как же её зовут?..       Никакой девочки у Хидана и в мыслях нет. Покорёжило, держать лицо не вышло, а врать вновь и вновь заебало в ничто. — Мам, у меня... — Да, милый? — У меня... н-нет девушки. И не было. Ни сейчас, ни когда-то ещё. — Прости, но... — она посмотрела на него внимательно, положила в тарелку палочки для еды, — я не понимаю. — Мне никогда не нравились... д-девочки, боже, блядь, мам... — Хидан всхлипнул со злобой, закрыл лицо холодными трясущимися руками. Разрывало до рвоты. — Пиздец. Пиздец. Я в такой бездонной заднице сейчас... Боже, как же это... х-хах! — Что ты сказал? Что ты сказал?.. Хидан, что ты... Как это... Но та девочка? Рыженькая? — Да очнись же ты! У тебя сын — пидор, какая, в пизду, девочка?! Какая девочка?!       Воспринимать слова Хидана трезво женщине не удавалось, она отчаянно цеплялась за осколки его жизни, той, что придумал и воссоздал для неё он сам. — Ты же показывал мне её фото?       Хидан рассмеялся раскатисто, горько, со слезами.       Самому себе было до безобразия смешно. — Ты что, поверила тогда? Это просто какая-то... баба из интернета. Я даже имени её не знаю... Господи... Меня стошнит сейчас...       Он зажал рот руками, сглотнул подступающий к горлу ком. Мать смотрела на него не мигая. У Хидана оборвалось внутри что-то от животного ужаса, он смотрел на неё в ответ, боясь шелохнуться, уверенный, что ему прилетит затрещина, что его выгонят из дома, что назовут ненормальным, больным созданием, но... Женщина поднялась со своего места, не сказав и не сделав ничего. С кухни она удалялась молча. — Куда ты уходишь?.. Мам? Мама?.. — он взывал умоляюще, на грани срыва. — Вернись и поговори со мной! Стыдно стало, да?! Стыдно?! Поговори со мной, чёрт возьми!.. Мам!       Дверь в её спальню захлопнулась. Чувство обиды и пренебрежения откусили Хидану голову: в стену полетела посуда. Всё содержимое тарелки отпечаталось на ней, упало вместе с белыми осколками на пол, оставило гадкий след на кухонной плитке. С грохотом упал стул. Опрокинулся шаткий деревянный стол. Хидана штормило, знобило без температуры. Перед глазами плыло, в груди его разгорался кострище, вспыхивая до потолка, сжигая нутро до костей, до самых чёрных углей, в пепел. Тошно. Скрутило, согнуло пополам. Его рвало в раковину. Хидан цеплялся пальцами за столешницу, выл, сколько было сил, сколько из него изрыгалась боль вместе с желудочной кислотой. Мать его отвергла. Так просто? Не поняла. Не послушала. Не захотела. Не любила. Любила ли вообще? Бросила, бросила, бросила. Уже не такой хороший мальчик? Уже не удобный и не радующий глаз? Не оправдывающий ожиданий? Как она посмела? Как она посмела? Как она... Идиотка, девочку она рядом с ним захотела. Ничего глупее и придумать не могла. Идиотка. Идиотка. Девочку. Идиотка.       Разбилось несколько кружек. Тостер. Кофеварка. По полу разметались столовые приборы, салфетки, рассыпалась банка с открытым матерью кофе. Кубики сахара под его ногами превратились в песок, и он растащил его по всей кухне. Хидан находился на развалинах своей скорби, ледяной, мокрый от пота. Он метался загнанным зверем, меряя расстояние от угла до угла широкими шагами. Пустой. Расколотый. Не собрать. Доктора не помогут. Месяц назад он похоронил любовь. Сегодня он закопал и мать по той же причине.       Тьма подкралась бесшумно, пискнула.       Гнев обрушился на кошку словами-копьями, протыкая: — Пошла нахуй!.. Пошла нахуй! С-сука, пошла нахуй! Видеть тебя не хочу! — он замахнулся, чтобы ударить. В глазах стояли слёзы, в ушах — писк животного. Не ушла. Лишь сжалась в комочек, нахохлилась. Рука его опустилась. Хидан упал на колени, сгрёб кошку в охапку, прижимая её к груди. Закачался. — Прости, прости, прости, прости, прости...       В этом состоянии и обнаружила его мать; не уследил, как она вернулась на его истерику, как опустилась к нему, как обняла за плечи, как заговорила. — Дорогой?..       Голос матери — бензин, распаливший его до предела. — Отвали от меня, блядь! Отвали! Почему ты это делаешь? Чего ты добиваешься? Отвали, говорю! — он отпихнул её грубо, вырвался, вскочил на ноги. Тьма спрыгнула с его рук, убежала в глубь квартиры. — Ты же ненавидишь меня! Ненавидишь! Всегда ненавидела! Не притворяйся, сука, по роже твоей гнилой вижу! Не подходи ко мне!       Он схватил со столешницы нож. Она мучительно пыталась до него докричаться, но он, казалось, вовсе не слышал её. — Прости меня! Хидан, прости меня! Пожалуйста, прости меня! Прости! Прости! Я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя... Хидан, прости меня! Мама не злится, мама просто... испугалась... Я испугалась! Хидан! Хидан! Положи нож! Мы поговорим! Мы можем поговорить?       От мальчишки доносились всхлипы, в груди его клокотало, нос был забит так, что дышать удавалось только ртом. Произнёс гнусаво: — Я влез в такую хуйню-ю-ю... Я хочу выйти в окно... Я хочу броситься под машину, я хочу откинуться, я так сильно заебался... Я не могу... Я, нахуй, не могу... И я открылся тебе! Ради чего?! Зачем ты пришла?!       Вопрос он направил в пустоту. Женщина сделала шаг к нему. — Малыш, пожалуйста... — Заткнись! Заткнись! И не называй меня так, сука! Никогда больше... У меня есть ебучее имя, ты сама мне дала его! — Да... Да... — она показала пустые ладони, подняла их вверх. — Хидан. Ты прав... Хидан. Я прошу тебя, опусти нож. — Я убью себя прямо на этой кухне, слышишь меня? Ты слышишь меня?! Отвечай, когда с тобой говорю! — Я слышу тебя, — ближе. Ещё шаг. — Я вижу тебя. Я смотрю на моего сына. — Разве у тебя есть сын? — усмехается.       Мать тянула к нему руки, лицо её было заплаканным, мрачным, опухшим. Большие глаза глядели со страхом. — Есть! И он стоит прямо передо мной, мой мальчик, мой ребёнок, который запутался! Мой сын не самоубийца! — Да я уже мёртв, мам... — Рука его легла на грудь, смяла футболку. — Вот здесь... болит. — Хидан!.. Дорогой мой! Я сейчас подойду к тебе, и мы всё решим. Мы решим, я клянусь тебе! — Что мы решим? Что твой сын... хах... долбится под хвост? Ты это исправишь? Девочками? Нихуя! А знаешь, что хуже всего? — Я не знаю, милый, — шаг. Ближе. От сына её отделяло полметра. — Что я влюбился, как мокрощелка, впервые, блядь, в жизни, а меня просто выебали, как шлюху, и слились, представляешь?! Я такой... долбоёб, мам, пиздец. Я облажался, блядь! Что со мной не так?!       Её глаза расширились ещё больше, копируя идеальный круг. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла подобрать нужных слов, лишь лепетала испуганно: — Хидан, пожалуйста, любимый мой... Нож... Не нужно... Пожалуйста...       Она задохнулась на последнем слове, подошла достаточно близко. Её рука взяла Хидана за запястье. Он всхлипнул, посмотрел на неё совсем обречённо: — Что со мной не так?! Что со мной не так, мама?.. Ты не любишь меня, скажи?.. Скажи! В лицо мне это скажи! — Я люблю тебя больше всего на свете, Хидан! Я люблю моего сына! Я люблю тебя! — Лицо матери побледнело. Она взяла его за запястье второй рукой, обратилась вновь: — И ты всегда им будешь, прошу... убери нож. Убери... Убери...       Он разжал ладонь. Лезвие упало на пол.       Простояли так несколько минут. Обсопливил матери плечо. — Я бы ничего не сделал... Ни с тобой, ни с... с-собой. Просто... хуёво — пиздец. Жить не хочется. Но я не попаду в Рай, если мой труп будет на твоих руках. Может, хоть в Аду отпустит. Хах. Хах. Пиздец... Прости... Мам... Прости меня... Где... где кошка? — Она... Хидан? Хидан, дорогой?.. — А, неважно, я найду, — он выкрутился из её рук, переступил через нож на полу. — Извини за... тарелки. И тостер. И... всё. Я куплю новое. Пойду... умоюсь. Прости... Да...       Он шмыгнул носом, высморкался в воротник футболки. Мать поймала его уже в дверях: — Скажи, что я могу сделать для тебя? Пожалуйста, скажи мне!       Хидан обернулся, кивнул в сторону плиты: — Чай. — Принести тебе? — Да. — Всё наладится, родной. Всё будет хорошо! — Только не у меня. Мне ведь чёрная кошка перебежала дорогу.

⭑⭑⭑

      Мать зашла к нему в комнату через несколько минут, пробралась наощупь к кровати. Хидан не включал света, лежал в позе эмбриона, отвернувшись от двери. Ладони его были зажаты между коленей, сам он упёрся лбом в стену. Белые волосы рассыпались по покрывалу, рядом лежали ненужная, одинокая подушка без наволочки, телефон и спутавшиеся наушники. Мать поставила кружку с чаем на прикроватную тумбочку, села на край матраса. Хидан ощутил, как под её весом прогнулись пружины, как тёплая материнская рука легла между лопаток. Она погладила его по спине, поправила задравшуюся на пояснице футболку. Хидан оказался холодным, весь липким, солёным. Женщина знала, что Хидан не спал в этот момент, хоть и был как недвижим, так и тих: дыхание его было еле уловимым, неглубоким, редким. Хотела сказать что-то, но промолчала. Собралась с мыслями, положила руку на его плечо, произнесла совсем тихо: — Как ты, милый?       Хидан отозвался с опозданием: — Не знаю. — Чай с мятой, пей, пока не остыл. — Позже. — Я могу лечь с тобой. Я... волнуюсь за тебя. — Не надо.       Пальцы на его плече сжались на каплю сильнее. Мать чувствовала сильное беспокойство и стыд. Не к Хидану, нет. К себе. В голове всё смешалось. — Я очень перед тобой виновата. — Верно. — И я очень хочу, чтобы ты знал, что... — она облизнула губы в нерешительности, — я с тобой. Я никогда бы тебя не оставила. — Но ты сделала это час назад.       В её груди кольнуло, она заплакала беззвучно, продолжила: — Я бы не простила себя, если бы ты навредил себе. — Хах! Ты вернулась только потому, что я разъебал тебе кухню. Ты же ремонт недавно сделала! Полгода копила!       Диалог выходил крайне деструктивным, выводящим на эмоции специально. Насмехается. Понять можно. Ему больнее. Ему обиднее. Его доверие пошатнули. Слёзы текли по лицу матери горячим потоком, она вытирала их свободной рукой, не отрываясь. — Это неправда! Неправда, родной! Всё так резко навалилось. Я не знала, как реагировать... — Я не знал, как мне существовать! — выдохнул он, едва она закончила мысль.       С фактами не поспоришь. И сейчас она защищала только свои невежественность, непонимание, привычку, свою кровь, «малыша», которого она растила одна и держала под стеклянным колпаком. Прикрывалась заботой. Хотела помочь. Исправить. Вылечить. Подуть на ранку. «Держи пластырь». Совершенно забыв, что рядом с ней не ребёнок. Не джинсовый комбинезон, невеста в детском саду, разбитые коленки, лягушки в ладонях, рассыпанный пазл, «Cartoon Network», какао с тремя ложками сахара, «Мам, почитай на ночь».       Хидан. Теперь выше неё. Пробитый язык. Друзья. Колледж. Работа. Права на машину. Пять часов сна. Сигареты. Трава. Двадцать шотов за раз. Мужчины в отцы годятся. Сердце выпотрошили. Хочет забыться. Потерянный. Болезненный. Под её рукой. Хидан. — Кто он? — Что? — Тот, кто...       В комнате пахло зелёным чаем с мятой и напряжением.       Он не ответил, дёрнул плечом. Резануло по живому. Мать поняла его без слов, поднялась с постели. Покидая его, она оставила дверь в комнату приоткрытой, сказала: — Я люблю тебя любым. Я рада, что ты жив.       Сам Хидан не радовался совершенно. — Да господи, мам! Ничего со мной не случится, я, скорее, от таких речей затухну!       Лёг на спину, потянулся в раздражении: мать зациклилась не на том. Бог с ней. Дьявол. Кто угодно. Лишь бы не стояла над душой, глупая женщина.       Дура-луна заглядывала в его приоткрытое окно, освещая половину комнаты. Дверь скрипнула, приоткрылась больше, и по полу прокатился комок: в постель к нему запрыгнула Тьма, и, мягко ступая по покрывалу, сама пошла в руки, залезла на грудь, растеклась лужицей нефти. Хидан гладил кошку, извинялся: она не виновата, что попала под руку, родитель из него хуже некуда — это верно. Тьма переместилась в ноги, нагладившись и облизав ему ладони. Простила.       Сон ни в какую не шёл. Казалось, что после нервного потрясения стоило бы отключиться минимум на неделю, однако он сверлил глазами потолок битый час, абсолютно поникший и расстроенный: неясно, что делать и как поступать дальше. В конце туннеля должен быть свет, но он ничего не видел, как бы ни старался. Он взаправду лишился зрения.       Таблетка от слепоты предстала перед ним в виде уведомления — загорелся мобильник, осветив его скулу по контуру. Хидан устало повернул голову в сторону звука, посмотрел рассеянно на экран. Отвечать на сообщение в мессенджере не хотелось. — Заебали, — рассердился, — по башке себе пиликните. [01:25] Новое уведомление. Начисление: +300$ Купи себе нормальную одежду на выход. [01:26] Новое уведомление. Начисление: +100$ Покажу, где пить нормальный алкоголь. — Что за?..       Он раскачался, сел на кровати, отхлебнул оставленный матерью чай. На языке крепко загорчило из-за листьев, настаивающихся в кружке четыре часа, — сразу сплюнул обратно, пожалев, что не выпил своевременно. Потянулся следом за телефоном, свайпнул вниз и понизил яркость: после комфортной темноты от включенного гаджета жгло глаза, а от слёз неприятно вдвойне. Ему пришлось проморгаться, потереть — как ребёнок — кулаками через веки. Полегчало.       Открыл наперво банк. Пополнение счёта хуй пойми от кого. Сумма ещё такая кругленькая, ну точно не друзья долги раздали — значит, ошиблись номером? Приписка ещё эта про шмотки. Какая-то девушка осталась без платья и туфель? Залез в WhatsApp уже нехотя, ссутулился. Волосы упали на его лицо, но поправлять их не было сил и интереса — оставил как есть, выдохнул недовольно. Бровь подлетела, стоило ему увидеть сообщение с незнакомого номера. Грёбаные спамеры! Ради этого стоило совершить столько телодвижений?! Тапнул по диалогу, открыл, зачитал бегло. И то ли от шока, то ли от злости, то ли от эйфории — он и сам не понимал, от чего, — разрыдался. [01:23] Приеду 16 числа в 8 вечера. Пришли свой адрес, буду на машине. Какузу.

[01:29] Ты такчя мразь ебливая сходи нахуй вместе со своими деньгами [01:30] Сука надо же такиммудаком быть я в ахуе просто [01:48] Извиняцся как хочешь дерьма кусок я зол так чтл морду тебе начищу на глаща мне только попадисьт [01:51] Приезжай нахуй ░░░░░ ░░░░░░░░░ ░░ ░░ [01:59] Я скучал [02:00] Ублюдок