Драко Малфой и Рождество в Норе

            Драко Малфой ненавидел Рождество.       В лучшие годы — когда Тёмный Лорд ещё не возродился — он приезжал на Рождество в поместье в надежде провести время с родителями после разлуки длинной в несколько месяцев. По приезде он в самом деле получал нежный поцелуй от матери, скупое похлопывание по плечу от отца, а затем отправлялся в свою комнату и оставался там почти до самого праздника, и его единственной компанией там был эльф, с которым он играл в шахматы и который читал ему вслух. Иногда он спускался на примерку парадной мантии, но этим его развлечения на каникулах и ограничивались.       На Рождество в Малфой-мэноре устраивали бал. Это было событие национального масштаба для элиты волшебного мира: Драко только с возрастом начинал осознавать, насколько влиятельные люди вручали ему подарки, фальшиво улыбаясь, и с чьими детьми он сначала чинно пил чай под строгим взглядом матери, а затем играл в догонялки по всему мэнору.       На Рождество Драко получал кучу подарков, о которых кто-то вроде Поттера, наверное, мог только мечтать. Ему нравилось разбирать их все на утро, однако насладиться ими он не успевал: забрать их с собой в школу он не мог, и подарки оставались лежать грустной кучей до самого июня.       Поэтому Рождество Драко ненавидел. Оно ассоциировалось с долгими скучными вечерами, со звуками скрипки, с переливчатым звоном хрустальных бокалов и до сведённых зубов надоевшим высшим обществом. Драко мог сколько угодно кичиться своим происхождением, подчёркнуто-высоко задирать подбородок, хвастливо перечислять имена гостей, побывавших на приёме в поместье, но всё, чего ему хотелось на самом деле — просто посидеть с родителями, взорвать глупые хлопушки, наесться пудинга, словом, напитаться семейной атмосферой перед очередным полугодием, которое будет доверху заполнено Поттером, Дамблдором и прочими малоприятными волшебниками. Но вместо всего этого Драко терпеливо сносил колючие замеры шёлковой мантии, сведённые от улыбок челюсти и — самое болезненное — вечно занятую мать, у которой едва находилось несколько секунд, чтобы поправить ему сбившуюся на бок чёлку.       Рождество Драко терпел, как неизбежное зло, как существование в этом мире затяжного дождя или всеобщую любовь к традиционному минспаю, являвшему собой странноватую на вкус самого Драко смесь мяса и сухофруктов. Он понимал, что в этом году вряд ли произойдёт что-то, что побьёт рекорд Рождества на его седьмом курсе, когда в их поместье уверенно обосновался Волдеморт и вместо привычного светского раута был бал смерти, на котором до смерти запытали двенадцать магглорождённых — по числу апостолов, — хмыкнул тогда Тёмный Лорд. Драко понятия не имел, кто такие апостолы, отец на немой вопросительный взгляд пожал плечами. Куда позднее Драко нашёл ответ на этот вопрос, стало любопытно, кого Волдеморт мнил Христом.       Да, Рождество в этом году вряд ли могло конкурировать с той бойней, после которой мраморный пол большой залы их поместья был залит багряной кровью, но Драко всё равно не питал иллюзий насчёт праздника. Отец коротал дни и ночи в Азкабана, мать наотрез отказывалась покидать пределы поместья — он один мог свободно куда-то выходить, но едва ли не впервые в жизни не хотел. Он в последние полгода не хотел вообще ничего, на него обрушилось совершенное опустошение, а вместе с ним — полное отсутствие сил заниматься чем-либо. Видеть людей было невыносимо, оставаться в могильно-тихом поместье, которое целиком теперь представляло собой кладбище его надежд на самое обыкновенное спокойное и хотя бы относительно беспроблемное будущее, он не мог тоже. Он был, конечно, рад и благодарен судьбе за то, что, в отличие от многих других пережил войну, хотя и был куда ближе к смерти в сравнении почти с любым из погибших, однако, как теперь жить таким чудом доставшуюся ему жизнь, представления совершенно не имел. Единственное, что он знал чётко, сидя этим хмурым утром на лавочке Сент-Джеймсского парка, это то, что Рождество он ненавидел.       Шагавший в его сторону Гарри Поттер вряд ли мог как-то улучшить положение дел.       Драко успел мысленно помянуть Мерлина и весь набор его сомнительного гардероба, напомнить себе, что выражаться подобным образом даже в мыслях крайне недостойно наследника древнего рода, и сморщиться, представив, сколько проблем собирается доставить ему народный герой.       — У нас новое задание, Малфой, — на поттеровском пожелал ему доброго утра шрамоголовый почти-что-боевой-товарищ.       Драко сощурился в попытках разглядеть лениво клевавших зерно голубей. Птицы были до отвращения умиротворены, и Малфой отчаянно захотелось провести сегодняшний канун Рождества также: лениво, сыто, даже если в одиночестве и с полным отсутствием настроения. Ни на какое задание не хотелось, ни без Поттера, ни, тем более, с ним.       Он, конечно, слегка привирал. Поттер, при всей его, Драко, неприязни, был не таким уж плохим парнем. Вся их вражда зиждилась на отвергнутом однажды рукопожатии и активно насаждавшегося негативного отношения ко всему красно-золотому по причине «потому что». Поттер был обыкновенным — особенно теперь, когда Тёмный Лорд был повержен и избранный не хватался за свой шрам по поводу и без. На него обращали много внимания — пожалуй, ещё больше, чем раньше — однако сам по себе Поттер был просто мальчишкой, иногда (довольно часто, на самом деле) глуповатым и склонным кидаться в бой по поводу и без, но у него было несколько неоспоримых достоинств, которые Драко в угоду устоявшейся привычке признавал нехотя — например, ему можно было без тени сомнения открыть спину, и точно знать, что он её прикроет, и не воткнёт нож. На заданиях такое знание было критически необходимым.       — Поттер, как ты меня задрал, — устало сообщил Драко усевшемуся рядом национальному герою, — можно хоть одно утро спокойно покормить уточек?       — Что-то я не вижу тут уточек, — хмыкнул в ответ Гарри Поттер, проигнорировав первую реплику.       Малфой сам затруднялся ответить, что сподвигло его пойти в аврорат после войны. Это был порыв, из тех, которыми обыкновенно страдают гриффиндорцы, но он, наверное, хотел очистить своё имя — хотя бы немного, или абстрагироваться от пропитанной сожалением атмосферы поместья, пропадая на работе сутками. Едва ли его бы хватило на то, чтобы сутками перебирать бумажки, а для Святого Манго он был недостаточно сведущ в физиологии и, пожалуй, всё же не настолько альтруистичен. Служба автором оказалась идеальна для него: ей, конечно, сопутствовала необходимость заполнять кучу бумажек, но она сплошь состояла из физических тренировок, после которых не оставалось сил на рефлексию, из изучения необычных заклинаний из авторских архивов и из адреналина, служившим неплохой подпиткой его травмированной после войны психике. Единственное, чего не учёл Малфой — быть жертвой общего неприятия тяжело.       Нет, не так.       Невыносимо.       Наверное, именно в тот момент он впервые представил себя на месте Поттера. Он был изгоем. Не было открытой враждебности, и даже «чёртов пожиратель» за своей спиной он услышал всего пару раз, но на него смотрели косо, а чаще старались не смотреть вообще; с ним не сидели за одним столом в общей столовой, с ним не вставали в спарринг, пока тренер не назначал дуэлянтов сам, и с ним совершенно никто не хотел идти на занятия.       — И для чего тебе понадобилась моя исключительно квалифицированная помощь?       Никто, кроме Поттера. Тот тоже косился поначалу, но до странного часто оказывался с ним в паре на тренировках, где привычно называл его хорьком и укладывал на лопатки, ломая ему гордость и что-нибудь не особенно жизненно важное. Поттер начал вливаться в его жизнь совершенно незаметно, а главное — бескорыстно. Во всяком случае ушлый Мафой никакой выгоды для избранного в сомнительном удовольствии от их общения не видел. Однако Поттер упорно околачивался поблизости: ругал его бреши в защите и критиковал привередливый вкус в еде. Малфой психовал, ехидничал и высказывал всё накопившееся, не стесняясь формулировок, пока не заметил, что его положение в команде изменилось.       На него по-прежнему никто не бросался с объятиями при встрече, но теперь ему подавали руку, с ним охотно становились в спарринги и даже шли на задания. Его не тяготило одиночество — ему вполне было достаточно вербальной коммуникации всё с тем же Поттером, с оленьей твердолобостью продолжавшего почему-то выбивать ему принятие коллектива; его не тяготило одиночество, но тяготили тотальное игнорирование и пассивная неприязнь, выражавшаяся в демонстративных порой жестах. Пожалуй, он испытывал нечто сродни благодарности по отношению к человеку, которого его всю жизнь учили ненавидеть, и на переживание этого когнитивного диссонанса у него ушло несколько дней, по окончании которых он, переборов какое-то совершенно глупое волнение, протянул Гарри Поттеру ладонь, совсем как целую жизнь назад перед их первым курсом. Тот посмотрел на руку с подозрением, явно поколебался несколько долгих мгновений — хотя, возможно, просто залип, с него станется — и уверенно хлопнул по малфоевской бледной ладони.       — Поступил сигнал. Кто-то из бдительных граждан заметил подозрительную активность в заброшке севернее Лондона, — Поттер криво усмехнулся, — вряд ли кто-то отнёсся бы к этому серьёзно, но у дома нехилый темномагический фон. Надо проверить.       Драко вздохнул и потянулся, растягивая мышцы спины. Было что-то постироничное в том, чтобы сидеть вот так на лавочке с Гарри Поттером и спокойно обсуждать план операции, в ходе которой — гипотетически — они могли оба погибнуть. Куда вероятнее, впрочем, было то, что они впустую потратят время на обыск этого дома, и даже если перетряхнут весь Каффли, вряд ли что-то найдут, а причиной темномагического фона мог стать забытый артефакт, если в доме когда-то обретались волшебники — они как-то раз наткнулись на подобный случай.       — Порт-ключ есть?       Поттер молча протянул ему расчёску, и Драко принял её несколько брезгливо: у их начальника помимо лицензии на создание порт-ключей была довольно сомнительная привычка превращать в оный всё, что попадалось ему под руку — карандаши, перья, кронциркуль. Поэтому с высокой долей вероятности этой расческой их начальник расчёсывал сальную лысину не более четверти часа назад.       — Кто с нами?       — Тео, — Поттер делает паузу, и Драко предчувствует, что продолжение ему не понравится, — и Гермиона.       Малфой честно старается удержать лицо, но подозревает, что это не удаётся ему от слова «совсем». Его отношения с Грейнджер были отдельной проблемой, неприятной примерно в той же степени, что периодический мучавший его ноющей болью зуб. Если Поттер, потеревшись поблизости и на опыте выяснив, что Драко, в общем и целом, его устраивал в качестве напарника — если закрыть глаза на его прошлое и дрянной характер — то Грейнджер упорно смотрела на него с подозрением. Она ничего не говорила, не припоминала ему «грязнокровку», она молчала, но от неё веяло настороженностью. Драко это нервировало. Было бы глупо ждать от неё доброжелательности, но ребёнок внутри него топал ногами и твердил «Поттер же смог». Драко был не самым последовательным человеком.       — Грейнджер — так Грейнджер, — кивнул Малфой с видом человека, полностью покорившегося судьбе.       Грейнджер пошла в аврорат вслед за Поттером так же, как шла за ним все годы в школе и на войне. Вся Британия, затаив дыхание, наблюдавшая за золотой троицей после войны, была убеждена, что ей прямая дорога в министерство, реформировать привычный уклад, протаскивать новые законы и однажды занять кресло министра. Грейнджер же, вежливо улыбнувшись всем заинтересованным, подала документы в школу авроров, в особое подразделение артефактологов, где никто не ждал от неё потрясающих результатов физподготовки, зато ждали широкий кругозор, глубокие познания в области чар и готовность иметь дело с темномагическими штуками разной степени опасности. Всеми этими качествами, которые в обычной жизни представляли сомнительную ценность, но в их работе были жизненно необходимы, Грейнджер обладала в полной мере, а потому в спецотдел аврората её взяли едва ли не с большей радостью, чем самого Поттера. И Грейнджер действительно была ценным сотрудником, даже когда ворчала на них за неправильную транспортировку артефактов и выдавала неудобные огромные перчатки из драконьей кожи — единственного материала, не позволявшего тёмной магии воздействовать на носителя, она несколько раз спасала их вовремя распознанным тёмным заклинанием и, по счастливому совпадению, знанием нужного контрзаклятия. Грейнджер была отличным специалистом, существенно облегчала им жизнь, но всё это совершенно не значило, что Драко любил с ней работать.       — Аппарируем на Уайтхолл, забираем ребят, и сразу отправляемся в Каффли, — перечисляет Поттер, и Малфой сосредоточенно кивает. Раньше его раздражало это непередаваемое поттеровское маниакальное желание руководить любой операцией, быть первым и главным, а однажды, внимательно посмотрев на национального героя во время раздачи полномочий, он понял, что Гарри этого не хотел, и с удовольствием передал бы все полномочия кому-нибудь другому, но это буквально была его судьба: люди выпихивали его вперёд и радостно шли за ним, даже если он был растерян и совершенно не понимал, что происходило вокруг. Раздражение сошло на нет само собой, — Ты забираешь Тео, я — Гермиону. Встречаемся через пятнадцать минут у телефонной будки.       — Добро, — кивнул Малфой и аппарировал по названному Поттером маршруту.       Дом, в полумиле от которого они оказались четвертью часа позже, представлял собой довольно унылое зрелище: его стены, затянутые чем-то зелёным — мхом или плесенью, издалека было не разобрать — покосились, крыша была провалена в одном месте, а дверь выглядела так, словно её не трогали последние полтора века, а любой, кто рискнул бы к ней прикоснуться хотя бы пальцем, мог запросто разрушить весь дом, который, по ощущениям, был готов сложиться как карточный.       И от этой рухляди невероятно фонило тёмной магией.       Драко вскинул руку с тремя пальцами, поочерёдно показал на Поттера, Тео и себя, а затем покрутил кистью с вытянутым вверх указательным пальцем. Говорить в месте проведения операции было запрещено правилами — но Грейнджер умудрялась возмущаться даже молча. Показав на Поттера, она обозначила его позицию лидера и сложила руки на груди. Драко закатил глаза.       Он не любил работать с Грейнджер именно поэтому: её излишняя приверженность правилам утомляла, а порой и здорово бесила. Грейнджер существовала в убеждении, что в жизни всё должно быть точно так, как прописано в документах, и ни на шаг нельзя отклоняться от инструкций. И в чём Трелони была не права, сказав, что та такая же сухая, как её любимый пергамент? Да, Поттер был назначен главным в их опергруппе, но руководить не любил категорически, зато исполнителем он был великолепным — поэтому полномочия в их дуэте были распределены вполне чётко: Поттер нёс ответственность за их провалы и получал похвалу за их достижения, а Малфой принимал решения. Он не был лишён честолюбия, и ему хотелось самому получить вполне заслуженную похвалу за своевременные действия, но он прекрасно понимал, что их с Поттером начальник вряд ли оценит такую самодеятельность.       Поэтому Поттер вытянул вперёд ладонь, разбив грейнджеровский запал спорить, показал на Драко и обозначил его роль лидера. Та передёрнула плечами и нехотя кивнула. Убедившись, что она не продолжит спор, Драко жестами попросил её оставаться на месте, а сам одновременно с Поттером и Тео двинулся к означенной точке. Остановившись в метре от покосившегося крыльца и дождавшись, пока Поттер и Тео не окажутся за стенами странного дома, Малфой заклинанием постучался в дверь. Ответа не последовало. Тогда он приблизился к двери и, предусмотрительно натянув выданную Грейнджер перчатку, постучал в дверь ещё раз.       — Это аврорат, откройте, — крикнул он, памятуя о Грейнджер, чётко отслеживавшей выполнение служебных инструкций. На его недолгом пока что служебном веку ещё никто не открыл после объявления о том, что они — представители законной власти, а не разбойники. Простые люди абсолютно одинаково не желали контактов с преступниками и магическим спецназом, да и оставшиеся на свободе пожиратели не спешили к ним выходить. Но правила есть правила. Драко направил палочку и пробормотал несколько отпирающих. Помогло, как ни странно, самое простецкое Аберто, что наводило на мысли о ловушке. Интуиция Драко молчала, но она у него вообще работала не очень, поэтому он привык особенно на неё не полагаться.       Он толкнул дверь. В проёме показалась тёмная прихожая с таким слоем пыли, что впору было усомниться в существовании жизни в этом доме даже во времена его будущности новым и свежепостроенным. Люстра, которой на вид было века полтора, слегка покачивалась от гулявшего сквозняка. В доме было по-мёртвому тихо. Появившиеся слева Поттер, а справа Тео покачали головами и показали ему «входи». Драко чуть повёл палочкой, но никаких заклинаний-ловушек не обнаружил и сделал шаг внутрь.       Несколько секунд ничего не происходило, а потом на него обрушился рой какой-то жужжащей и склизкой дряни, застилавшей глаза и больно кусавшейся. Он услышал слева от себя громкий и чёткий поттеровский «иммобилус» и почувствовал, что парализованные существа перестали терзать его волосы. Он смешно потряс головой, стараясь их отцепить. Существа были похожи на крупных пчёл, что само по себе было не особенно приятно, но у этих, помимо всего прочего на лапках были когти, а с клычков сочилась зловонная зеленоватая жижа. Драко передёрнуло.       — Это карнешмели, — услышал он вдруг голос за спиной. Грейнджер стояла позади него и рассматривала застывших существ с тем самым видом, с которым обыкновенно приступала к решению заковыристых задач по нумерологии, — но их никто не видел лет сто, откуда они могли…       — Грейнджер, я сказал тебе оставаться на месте, какого чёрта ты здесь делаешь? — прошипел Малфой, недовольный не столько нарушением субординации, сколько тем, что самая-умная-девочка-школы подвергала себя опасности, чтобы в очередной раз поумничать. Драко было глубоко наплевать на гриффиндорскую звучку, но Поттер имел неприятную привычку испытывать чувство вины по поводу и без и, Малфой был абсолютно убеждён, случись что с Грейнджер, сожрёт себя заживо. Не то чтобы Малфой сильно переживал за психику национального героя, но слушать его нытьё желания не было.       — Вполне очевидно, Малфой, — ощетинилась Грейнджер, — что здесь никого кроме…       Фиолетовую вспышку Драко увидел краем левого глаза, и инстинкт сработал быстрее, чем он вообще успел что-то обдумать. Он резко толкнул Гермиону на пол, сам падая сверху, так, что луч заклинания задел её лишь по касательной. Времени проверить состояние Грейнджер не было: Малфой вскочил на ноги. Тео чуть отлетел назад, к запылённой стене, а Поттер, выбрав себе сомнительным убежищем затёртый и полуразвалившийся диван, отстреливался от напавшего на них. Зрелище было завораживающим. Поттер не был волшебником с огромным потенциалом или внушительным багажом знаний, однако в Аврорате его хорошо натаскали, так что он компенсировал медлительность мозга реакцией ловца. Однако времени любоваться у Драко не было, поэтому, заскочив за стоявшее чуть в стороне кресло, представлявшее собой ещё более сомнительное укрытие, чем поттеровский диван, Малфой позволил себе потратить несколько секунд на анализ возможных брешей в защите противника. Тот ловко использовал атакующие заклинания, однако почти не отбивал поттеровское нападение, очевидно, уверенные в выставленном щите. Малфой же хорошо знал, что идеального щита не бывает. Он на пробу швырнул в пожирателя Баубиллиусом, следом — призванным разбить щит Депримо, а сразу за ним — простым Конфундусом. Если он чему-то и научился у Поттера, так это тому, что далеко не всегда для победы над противником нужна какая-то темномагическая дрянь.       — Бомбарда! — тем временем крикнул Поттер. Драко из-за своего укрытия махнул ему и знаками потребовал поработать над защитой, в то время как сам начал активно обстреливать противника заклятиями различной степени тяжести. В какой-то момент, почувствовав стекавшую по виску каплю пота, он вспомнил любимое заклинание покойного Снейпа, и именно в это мгновение защита пожиратели дала трещину.       Кровь хлынула ото всюду и сразу. Драко хорошо помнил это ощущение — ран не было, она словно выступала из-под кожи, и казалось, будто всё тело сразу охватил огонь. Боль была непереносимой, хуже всего, что он ощущал до этого, до цветных пятен перед глазами и отключающегося сознания. Пожиратель закричал.       А потом наступала следующая стадия, на которой тело предательски слабело от потери крови, боль не прекращалась, но сил кричать уже не было. Было бы, наверное, легче, если бы было можно потерять сознание. Но Северус позаботился об этом — волшебник под заклятием оставался в себе и чувствовал, как жизнь вытекает из него по капле, и ничего не мог с этим сделать.       Драко бросил в повалившегося наземь пожирателя связывающим и лишающим речи заклинаниями.       — Поттер, порядок?       — Да, — прокряхтел народный герой, вылезая из своего укрытия, — займись им, а я проверю Гермиону и Тео.       Контрзаклятие было сложным. Наверное, его вообще мало кто знал, и, если бы Снейп не был его крёстным, Драко бы вообще не умел залечивать последствия такой тёмной магии. Но Северус обучил его — не то следуя обету, данному матери, не то по соображениям собственной гиперответственности. И теперь Малфой применял эти знания, чтобы залечить пожирателя, потому что им было нужно доставить в Аврорат его для допроса, хотя на персональный взгляд Драко его стоило бы прибить прямо здесь.       — Яксли, — прошипел Малфой, стянув со своего противника маску. Желание убить того на месте стало ярче.       — Малфой, она не дышит!       Голос Поттера, трясшего свою подругу за плечи и бормотавшего «энервейт», отдавал паникой. Грейнджер выглядела паршиво — у неё было вывихнуто плечо, в которое попало заклинание Яксли, а лицо было бледным почти до синевы. Пришедший в себя Тео судорожно вздохнул где-то на фоне.       — Малфой, что делать?       Поттер и сам был бледноват — Малфой подозревал, что он потратил не мало сил на обработку пожирательского щита. Бороться с тёмной магией, защитная она или нет, было непросто, Драко это отлично знал. Однако на усталость Поттера накладывался почти животный страх за подругу (или не совсем подругу — Драко всегда затруднялся классифицировать их отношения), что лишало его доброй половины его обыкновенного функционала.       — Извини, Поттер, я не силён в целительной магии. Забирай этого, — он кивнул в сторону лежавшего на полу связанного пожирателя, — и давайте в Аврорат. А я доставлю Грейнджер и Тео в Мунго, а ты, как разберёшься с Яксли, вернись сюда и поколдуй над фоном, его нужно ограничить. Грейнджер разберётся, как восстановится. Ну или кто-то из её шайки, не суть.       Поттер заторможенно кивнул, совершенно машинально на лету поймал брошенный ему гребень-портключ и, ухватив пожирателя за предплечье, исчез из поля зрения. Драко, не теряя времени, обхватил грейнджеровское крохотное запястье и крепкую ладонь Тео и аппарировал.       В больнице пахло травами и странной смесью скорби и надежды. Драко терпеть не мог больницы. В его детстве они часто навещали дедушку, который болел чем-то сложновыговариваемым. У дедушки была отдельная палата, и они почти не видели остальную часть больницы, но этот запах Драко запомнил хорошо, и ни с чем бы не спутал. Сидеть сейчас на неудобных стулья в приёмном покое в ожидании вердикта лекарей было трудно: сердце часто билось о рёбра, неприятные детские воспоминания душили. А, может, то был откат после пережитого всплеска адреналина — Драко не знал точно, но, сгорбившись и уперевшись локтями в колени, жмурился до синих кругов перед глазами в попытках унять непонятно откуда взявшуюся тревогу.       — Мистер Малфой?       Драко поднял глаза на тронувшего его за плечо чуть улыбавшегося целителя. Тот был невысокого роста и имел несколько нарочитый, исключительно благодушный вид.       — Меня зовут целитель Фултон, — Драко автоматически кивнул и открыл было рот, чтобы справиться о состоянии Грейнджер и Тео, но не успел произнести ни звука, — с вашими подопечными всё в порядке. Мистер Барнс может отправляться домой праздновать Рождество, а вот мисс Грейнджер придётся немного у нас задержаться. Она пришла в себя, но очень слаба. Ей повезло, что заклинание попало в неё по касательной, иначе бы ей вывернуло кости грудной клетки, и исход мог бы быть весьма печален.       — Значит, с ней всё будет в порядке? — сосредоточенно нахмурился Драко.       Целитель кивнул, но его попытку дать развёрнутый ответ прервала ударившаяся о стену распахнувшаяся дверь.       — Малфой! — Поттер подлетел к нему, не заметив резко насупившегося целителя, — Где Гермиона?       — Мистер Поттер, — обратился к нему Фултон, очевидно, мгновенно узнав национального героя, — я попрошу вас не шуметь. Здесь больные люди, и им требуется отдых, — Поттер несколько стушевался, однако не спрятал требовательного взгляда, который переводил с целителя на Малфоя, — жизни мисс Грейнджер сейчас ничего не угрожает, однако мы поместили её в состояние глубокого сна. Это необходимо для восстановления её физических и магических сил, а также психоэмоционального состояния. Попавшее в неё заклинание должно было вывернуть ей все кости. Обыкновенно, если оно попадает в спину или в грудь, то позвоночник или рёбра выворачиваются таким образом, что протыкают лёгкие, сердце и другие жизненно-важные органы. Это очень болезненная смерть, — Драко почувствовал, как вдоль его собственного позвоночника прошёлся холодок: тон целителя был пугающе-спокойным и по-прежнему благодушным, таким тоном его родители обсуждали погоду, — но мисс Грейнджер повезло, ей задело только плечо. Тем не менее, на избавление её от последствий было потрачено немало не только наших сил, но и её собственных. Их необходимо восстановить, поэтому она проспит ещё четыре дня. Вы сможете увидеть её не ранее двадцать восьмого декабря.       У Поттера ушло несколько секунд на то, чтобы осмыслить всё сказанное. На его лице явно боролись выражения надежды, облегчения и тревоги, смешавшись, они превратились в чудаковатый коктейль.       — Но почему её нельзя увидеть раньше? Хотя бы просто посмотреть…       — Потому что очень важно сейчас не тревожить установленную в палате ауру. Мистер Поттер, мне кажется, вы не вполне понимаете, каких проблем избежала ваша подруга. Лечение в таких случаях требует очень сложной и очень тонкой магии, которую может развеять буквально любое дуновение ветерка. Вам придётся поверить мне на слово.       На этом целитель Фултон, очевидно, посчитал тему исчерпанной и покинул их, шустро затерявшись где-то в бесконечных больничных коридорах.       Поттер устало опустился на стул. Он потёр лицо руками и покачал головой.       — Это будет первое за десять лет Рождество без Гермионы.       Малфой выгнул одну бровь.       — Поттер, она жива, а через четыре дня будет ещё и более чем здорова. Ты же знаешь, в Мунго нет случайных людей.       — Да, я понимаю, — ответил мальчик-который-выжил на грани слышимости, — просто я очень за неё испугался. Так страшно было только тогда в поместье, когда Беллатрикс… — он запнулся, не пожелав закончить мысль, но Драко в этом и не нуждался. Он помнил тот день слишком хорошо — визг Грейнджер до сих пор стоял в ушах и иногда будил его в кошмарах, — в общем, мне просто нужно это осознать. А ещё сейчас нужно отправляться к Уизли, объяснять им всё…       Он поднял взгляд на изящно подпиравшего стенку Малфоя.       — Какие планы на Рождество?       Драко небрежно пожал плечами:       — Бокал огденского и что-нибудь из стряпни эльфов.       — И всё? — не поверил Поттер, рождественская программа которого, по всей видимости была куда разнообразнее и наверняка включала в себя какие-нибудь ужасные плебейские игрища вроде снежков на заднем дворе.       — И всё, Поттер, — Малфой немного помолчал, не уверенный, что хочет продолжать, однако что-то его всё же подтолкнуло к этому, — мама не особенно настроена на праздники, последние несколько лет она проводит их все в своих комнатах, так что…       Выражение лица национального героя сменилось так быстро, что Драко едва успел за ним уследить, и оно ему совершенно не понравилось.       — Нет, Поттер, — покачал он головой, — я ещё не знаю, что именно, но ответ точно «нет».       Они с минуту молчаливо спорили, столкнувшись серо-зелёным взглядом, и от них, наверное, даже отлетали искры. Малфой вздохнул.       — Чего ты хочешь?       Поттер триумфально улыбнулся, так, словно Драко уже согласился на одну из тех его сумасбродных идей, которые тот имел обыкновение вбрасывать в ходе планирования операций, и которые Драко, как неплохой стратег и просто адекватный человек, имел обыкновение забраковывать.       — Мы отправляемся праздновать Рождество к Уизли.

***

      Как он в итоге согласился, Драко не понимал сам. Вполне вероятно, Поттер применил к нему Конфундус или Империус, или всё вместе, ничем иным объяснить то, что теперь он рядом с Поттером шагал по полю — тот, руководствуясь какими-то личными дебильно-ностальгическими соображениями аппарировал за добрый километр от дома — было нельзя. Рождество у Драко традиционно не удавалось, но провести его в доме Уизли, который даже не особенно походил на дом и даже назывался Норой, было верхом отвратительной рождественской фантасмагории.       — Я всё ещё считаю, что это твоя самая отвратительная идея, — пробурчал Драко.       — Это отличная идея, Малфой. В конце концов, ты спас жизнь Гермионе, и нормальное Рождество — меньшее, чем я могу тебе отплатить.       Драко поджал губы. Декабрьский ветер был прошивал авторскую мантию насквозь, и укрывшие пресный ландшафт сумерки не добавляли комфорта. Когда-то Драко любил ночь — совершенно обыкновенное время суток казалось ему в юношестве чем-то по-особенному волшебным — не так, как срывающиеся с палочки вспышки или бурлящие в снейповских котлах бесконечные зелья. В ночи ему чудилась какая-то первобытная магия, вроде той, что использовали в своих обрядах древние народы и даже сам Мерлин.       — Нормальное Рождество вряд ли подразумевает объяснения причин, по которым бывший пожиратель оказался в доме орденцев, — отозвался Драко, постаравшись скрыть не к месту прорезавшуюся горечь, — это будет один сплошной конфуз, Поттер, я лучше аппарирую в поместье.       — Не душни, — попросил Гарри на удивление человеческим голосом с лёгким оттенком улыбки, — Уизли, конечно, сохраняют некоторые предубеждения, но они изменят своё мнение, когда узнают, как героически ты спас Гермиону…       — Да не спасал я её! — воскликнул Драко, которого коробила эта формулировка, — Не намеренно во всяком случае, я действовал на инстинктах.       — Это неважно, — пожал плечами Поттер, и Драко испытал полузабытое желание хорошенько его треснуть, — важен сам факт: она жива благодаря тебе. Думаю, ты более чем заслужил пирог Молли и бумажную корону.       — Мерлина ради, Поттер, хлопушка, серьёзно? Тебе десять?       Гарри вновь пожал плечами, улыбнулся и повёл палочкой прямо перед собой.       — Это ужасная идея.       — Это прекрасная идея.       Прозрачная пелена разошлась по шву и обнажила высоченный дом — этажей в пять — который грозил рухнуть в эту самую секунду. Впрочем, Драко почему-то был уверен, что грозил рухнуть дом последние лет двадцать, и что-то всё никак, во всяком случае, Поттер, странно улыбнувшись, уверенно шагнул к крайне сомнительному крыльцу.       Дверь ожидаемо заскрипела, пропуская их внутрь. До них донеслась сумасшедшая какофония звуков, которая мгновенно оглушила Драко: где-то на заднем фоне отвратительно голосила Уорлок, кто-то перекрикивался с разных этажей; в одной из комнат Молли громко раздавала указания тем её детям, которым не повезло попасться ей на глаза, а другая комната периодически взрывалась раскатами смеха. Дом Уизли пах деревом, тёплой шерстью, молоком с тыквенным пирогом и чем-то, что ностальгически напоминало о том эфемерном чувстве дома, которого у Драко никогда не было в полном смысле этого слова. Его дом был совершенно другим, в нём никогда не было этой суматошной беготни, смешливых переругиваний из-за неправильно наряженной ёлки, не было дурацких баек про Санту и Отца Рождество, и немалую часть своего детства он провёл в попытках убедить себя в том, что ему всё это и не нужно, хотя детскому сердечку всей этой праздничной суеты хотелось куда больше, чем холодного перезвона хрустальных бокалов, любования шёлковыми платьями и холодных улыбок.       Драко замер, не уверенный, как ему себя вести. Хорошо усвоенная и годами отточенная линия поведения — изощрённо оскорбить, высокомерно задрать нос и закрыться в себе на неделю — не казалась ему хорошим вариантом. Никаких других идей у него не было, и потому он стоял столбом, наверняка выглядя при этом полным придурком. Во всяком случае, именно это определение читалось в глазах Поттера, который сначала уверенно прошагал вперёд, а затем, заметив, что Драко за ним не последовал, обернулся с немым вопросом, крупно написанным на его лице.       — Пойдём, Малфой. Рождество почти наступило.       Его встретили, разумеется, немой сценой. Казалось, абсолютно все замерли в странных позах, разглядывая его фигуру, неуверенно маячившую за плечом Поттера — даже Уорлок заткнулась, а, может, просто пауза между её песнями удачно совпала с их приходом.       — Гарри, милый, — мягко начала миссис Уизли, сделав шаг по направлению к Поттеру, — что происходит? Где Гермиона?       — И что он делает в нашем доме? — добавил Рон, по какой-то невероятной причине решивший воздержаться от оскорблений, но вложивший достаточно неприязни в свой тон. Драко в очередной раз мысленно поблагодарил Мерлина за то, что младший Уизел решил не становиться автором, а, кажется, помогал брату в магазине — Малфой даже не хотел представлять себе, насколько отвратительно было бы работать с ним. Поттер тоже не был приятной компанией, разумеется, но, во всяком случае, имел пару талантов и небольшую долю серого вещества, которая у Рональда, по мнению Драко, отсутствовала как класс.       — …и вот мы здесь.       Занятый своими размышлениями, Малфой совершенно пропустил увлекательный поттеровский пересказ их рождественских приключений, но на всякий случай кивнул. Он окинул взглядом рыжее семейство с редкими вкраплениями блонда и русого, и с удивлением заметил, что большинство волшебников рассматривало его с некоторой… теплотой? Драко на секунду стало любопытно, что именно рассказал им Поттер, но он быстро решил, что многие знания — многие печали, и знать, что происходило в шрамированной голове он точно не хотел. С объятиями к нему никто не кинулся — такого он бы не пережил — но именно в эту секунду Молли вспомнила, что было самое время садиться за стол.       Драко было некомфортно. Семейство Уизли было шумным, слишком много людей старались уместиться в слишком маленьком помещении, говорили все и сразу, причём обсуждали не привычные Драко темы: погоду, политику и прогнозы по первому и второму на ближайшую неделю — нет, обсуждали каких-то дальних родственников, достаточно ли было соли в индейке и любимую начинку для пирогов. Поттер справа от него периодически поворачивался к нему с глупыми вопросами — на них Драко пожимал плечами или отмалчивался. Куда хуже было то, что слева от него сидела Луна Лавгуд, которую он старался игнорировать и не называть вообще никак даже в мыслях: он, конечно, давно не верил детским байкам о том, что странная однокурсница может читать мысли не хуже самого Снейпа, но и противиться старой привычке держаться от неё подальше не мог.       Он дождался окончания ужина, во время которого сам сохранял молчание, но наблюдал за остальными присутствовавшими за столом с недостойным наследника древнего рода любопытством. Уизли весьма ожидаемо игнорировали само существование этикета: у каждого было по одной вилке, которой они ели вообще всё, от закусок до того самого пирога, которым насквозь пропах все их дом; они переговаривались шумно, разбирали индейку с общего блюда руками, наполняли бокалы какими-то напитками, явно не делая различий для разных сортов вина — словом, если бы матушка Драко стала свидетельницей всего творящегося безобразия, ей бы наверняка стало дурно. Драко же не отличался такой чувствительностью, поэтому держался стоически, анализируя и размышляя, и нашёл, что семейство Уизли было крайне… органично в этом балагане. Смешливая Молли и почти по-детски непосредственный Артур, с видимым удовольствием поглощавший мясо Билл и с совершенно непосредственным восторгом рассказывавший о драконах Чарли, с обожанием в глазах слушавшая его Джинни, увлечённая настолько, что забывала жевать, даже Рональд, которого, казалось, из всего происходящего интересовала только еда был совершенно уместен за этим столом, но всех их было невозможно представить себе чинно поднимающими хрустальные бокалы, никого из них — а ведь все, включая Поттера, были наследниками древних магических родов. Что вновь приводило Драко к неоднократно всплывавшей в его голове даже в школьные годы мысли, что кровь воообще не имеет никакого значения — имеют значение ценности, воспитание, привычки, которые отличают людей друг от друга, но совершенно не означают, что за эти отличия нужно воевать. В конце концов, довольно странно пытаться перекроить всех людей по одному шаблону хотя бы потому, что жить в мире одинаковых людей было бы до смерти пресно.       Поэтому, несмотря на то, что ценности и привычки семьи Уизли были Драко совершенно чужды, он с несколько удивительным для самого себя удовольствием погружался в эту совершенно новую, незнакомую ему атмосферу: тоже ел все блюда с одной вилки, с интересом слушал рассказ Чарли про опаловоглазого антипода и выдавил из себя вполне искреннее «спасибо», когда миссис Уизли, посетовав на его худобу, заботливо положила ему второй кусок пирога, какой Драко никогда не пробовал ни в одной пекарне — а их домовикам, очевидно, не был известен какой-то секретный ингредиент.       Малфой не был уверен, что смог бы так жить — в вечном движении, в постоянно нарушенном личном пространстве и с отказом от элементарных норм этикета, однако провести так рождественский вечер оказалось на удивление… приятно. Пожалуй, если вспомнить всю историю рождественского невезения Драко, то сегодняшний вечер был далеко не самым ужасным в списке рождественских вечеров. Возможно, он даже был лучшим.       Малфой всё же улучил момент и выскользнул в пустую комнату, где была не так слышна Уорлок, а шумные разговоры оставались приятным шумом где-то позади. Комната была обставлена совершенно просто: там был старенький протёртый диван, скрипевшее кресло-качалка, какой-то комод и несколько сдвинутых вместе небольших столиков — Драко затруднялся сказать, как они здесь оказались и для чего использовались. Зато ещё в комнате был большой камин, в котором редко потрескивали дрова, под ногами лежал пушистый ковёр, а когда на одном из столиков обнаружились кувшин с тёплым глинтвейном и несколькими бокалами, Драко почувствовал, как по телу мягко разлилось умиротворение.       Он мог бы медитировать перед камином с бокалом глинтвейна, согретого заклинанием, до самого утра, однако его уютное уединение было нарушено тем единственным человеком, которого он бы с радостью избегал до конца своих дней.       — Ты правильно поступил, что принял предложение Гарри.       Голос Луны Лавгуд обволакивал; его всегда стопорило её удивительное спокойствие и какое-то даже смирение, с которым она сносила все насмешки легко пожимая плечами. Эта её чудаковатая невозмутимость резко контрастировала с ожесточённой яростью, с которой она билась на войне, и вводила в ступор ещё сильнее. У Драко не было ни малейшего желания ломать голову над загадками Луны Лавгуд, совершенно. Наверное, не все различия между людьми он пока был готов принимать, оставались вещи, постигать которые он не мог и не хотел. Он давно вырос из того типа мышления, когда различия вызывают страх и, как следствие, агрессивное желание от них избавиться, но принимал в себе желание спрятаться от них в раковину непошатнувшейся картины мира.       — Не уверен, что нуждаюсь в твоей оценке моих действий, — ответил он, постаравшись максимально вежливым тоном смягчить грубость слов.       Луна округлила и без того хорошо заметные на её лице белёсые глаза:       — Я не оцениваю твои действия, — её брови выражали крайнюю степень удивления, — я констатирую факт. Ты бы меня понял, если бы взглянул на себя через спектральные очки.       Она указала на странноватые очки, которые держали её бесконечные волосы на манер обруча — одно стекло у них было ярко-малиновым, а другое — сапфирово-синим.       Драко вдруг улыбнулся:       — Проблема в том, что я не могу увидеть самого себя ни в очках, ни без них.       — В таком случае, тебе придётся поверить мне на слово, — Луна легко пожала плечами.       Драко на это не ответил и перевёл взгляд на камин. Он находил нечто удивительное в том, как успокаивающе действовали на него языки пламени — огонь всегда больше ассоциировался у него с гриффиндорцами. Он вдруг подумал, что факультеты вполне могли бы представлять четыре стихии: гриффиндор — огонь, энергичный, бешеный, лезущий, куда не просят; слизерин — конечно же, вода, спокойная и легко адаптирующаяся к любой форме; Хаффлпафф — воздух, наполняющий лёгкие, дающий возможность продышаться и не думать о проблемах, потонув в свободе быть собой, Рейвенкло… Сине-серебренному факультету по этой логике оставалась земля, чётко структурированная, дающая свои плоды, если её верно обработать, одна земля была последним видом стихий, с которым у него ассоциировалась Луна Лавгуд. Он при всём желании не мог бы чётко сказать, что ей в полной мере подходила хоть одна доминантная стихия, как, например, Поттеру или Панси. Луна Лавгуд была непонятной и, ну, странной.       — Тебе было не очень комфортно сегодня, — вновь напомнила о себе та, и Драко вопросительно на неё посмотрел, — но это было необходимо. И не пройдёт бесследно. Ты сам поймёшь потом.       И с этим потрясающим тезисом она покинула комнату, вернув ему желанное уединение и подарив целый ворох неудобных мыслей со знаком вопроса на конце.

***

      Его разбудил настойчивый и очень громкий стук в окно. Птица долбилась с таким энтузиазмом, что, казалось, ещё немного — и стекло разнежиться тонкими трещинами по всей поверхности. Драко, заспанно проматерившись, отворил окно и впустил птицу. Та — удивительно — совсем не выглядела недовольной, как для гонца, которого отправили чёрте куда в такой час, ранний и для совы-почтальона, так и для совы-Малфоя.       Бросив ему пухлый свёрток, птица, сделав круг почёта по комнате, снесла люстру и упорхнула в открытое окно. Драко поёжился от холодного уличного воздуха, захлопнул створку и взвесил свёрток в руке. Тот был не очень тяжёлым и мягким наощупь. По старой военной привычке Малфой проверил его на возможные проклятия и яды, но ничего подозрительного не обнаружил.       — Что это?       Проснувшаяся от стука Луна с любопытством разглядывала совершенно простой пергамен без каких-либо опознавательных знаков. Драко улыбнулся её совершенно заспанному виду и огромной пижаме в разноцветных карликовых пушистиках, быстро чмокнул её в растрёпанную со сна макушку и пожал плечами.       — Принесла совершенно чокнутая птица. Кажется, оно не проклято.       — Тогда открывай, — посоветовала Лавгуд и, сладко потянувшись, вышла из комнаты, мурлыкая себе под нос что-то из Синатры, с творчеством которого познакомила его пару недель назад. Драко долго противился, но одним вечером она просто принесла домой старенький проигрыватель и пару виниловых пластинок, которые были в несколько раз старше самого Драко.       — Не понравится — выключу, — сообщила она и стала колдовать в самом переносном значении этого слова.       Драко понравилось. Понравилось настолько, что теперь он просил Луну включить проигрыватель едва не каждый вечер — она совершенно не возражала, только улыбалась мягко, а потом они вальсировали в мягком гирляндой свете единственной комнаты их одной на двоих съёмной квартирки.       Теперь же перед ним лежал мягкий свёрток, который Малфой почему-то не решался открыть. Наконец догадавшись его перевернуть, он обнаружил небольшую открытку, представлявшую собой бежевый квадрат картона с изображением рождественской ёлки.       На обороте было написано «С пожеланиями тепла».       Странное какое-то пожелание.       Драко нахмурился и наконец развернул крест-накрест перетянутый бечёвкой пергамент. Внутри оказался тёмно-изумрудный свитер из очень мягкой пряжи, а на груди серебряными нитками была вышита литера D. Он погладил ткань — вязка была мелкой и явно ручной: на лицо просилась глупая улыбка, потому что в груди возникло то самое тепло, на мгновение перенёсшее его в прошлогоднее Рождество в Норе.       — Тебя посвятили в семью Уизли, — со смехом сообщила вернувшаяся в комнату Луна, — поздравляю.       Драко не был уверен, что его родители обрадовались бы такому посвящению. Но натянул свитер поверх пижамы.