А что, если...

«Только мечтой ведомы, а не тревогой, Шли мы когда-то с другом одной дорогой. Я, возомнив, что путь отыщу кратчайший, С торной сойдя тропы, очутился в чаще. Друг мой достиг почета, живет богато, Я растерял и то, что имел когда-то. Тщетно взываю ночью к луне над пиком – Песни мои обернулись звериным рыком.» «Луна над горой» Ацуши Накаджима. Рюноске не был уверен, но, по словам местного медика, он отделался очень легко... Кажется, даже слишком. Про таких, как он, в Портовой мафии обычно говорили в двух вариантах: первый, где называли везунчиком и второй, где скалились в улыбке, отводя если не напуганные, то откровенно недовольные его живучестью взгляды. Акутагаву, как правило, устраивали оба, ведь при любом из них он ничего не терял, но... Это самое «но», как ни странно, не покидало юношу с того мгновения, как его, всего перебинтованного, доставили обратно в штаб. При мысли об этом, в его голове заплясали, сменяя друг друга, картины обшарпанного медпункта, а в носу защипало, как если б в него ударил запах дезинфицирующих средств. Поджав губы, Акутагава нахмурился. Даже сейчас, стоя в пустой уборной и держа ладони под прохладной водой, он все еще не мог успокоится. Не мог понять одной единственной вещи и это... Это напрягало. Напрягало, маячило в каждой тени — на работе и дома, но главное... Главным было как раз то, что он с самого начала видел всю ненормальность происходящего. Видел, но, тем не менее, молчал. Уже собираясь закрыть кран, Рюноске немного помедлил. Ему показалось, или за его спиной что-то было? Неужели снова... Он? Стоило подумать об этом, как воздух вокруг пошел привычной рябью — то Расемон, поглотив пространство, остановил застывший в милиметре от его шеи нож. — Гин... — скорее облегченно выдохнул, чем просто произнес, Рюноске. Появление сестры в мужском туалете, с ее пока еще поддерживаемой руководством ролью, сюрпризом, конечно же, не стало. — Я - не Хигучи. Прежде, чем нападать, проверила бы пути отхода... К твоему сведению, снаружи стоит Тачихара. Секунду или две просто стояла тишина. Затем, видимо, взяв сказанное на заметку, девушка отступила с легким, почти как его собственные, смешком. — Говоришь так, словно я это делаю в первый раз, Рю. — Если подумать... После того, как я вышел из комы, и правда первый. В ответ на это девушка едва заметно повела плечами. Глупо, наверное, быть частью мафии и думать, что с ее братом никогда ничего не случится. Глупо, но младшая Акутагава по-прежнему цеплялась за свое наивное «все будет хорошо», и если в этом с ней кто и мог потягаться, то это, скорее всего, был сам Рюноске. Рюноске и его наставник. «Бывший наставник» — неизменно поправляла она, но тот, или не замечая, или не желая замечать, продолжал называть Осаму по-старому. И ее это злило. — Зачем ты пришла? Беззлобно хмыкнув, Гин скрестила руки на груди. Неизменная одежда, темные волосы и упрямый, как и у него самого, взгляд. Именно из-за этих серых, под цвет стали ее же клинка, глаз, он не раз ловил себя на том, что не может лгать, когда смотрит в них. — У тебя... — присмотревшись, девушка вдруг нахмурилась. — Погоди, у тебя что, кровь? В ответ эспер, как мог, усмехнулся, но Гин это, кажется, не убедило. Больше ничего не спрашивая, она встала рядом и одним уверенным движением потянула на себя его ладонь. — Гин. — медленно произносит он. — Не забывай, что сюда могут зайти в любой... — Перестань. Думаешь, Мичидзо вертится у дверей, боясь недержания? — окинув его скептическим взглядом, она коснулась бинтов, что все еще были обернуты вокруг его запястья. — Это я попросила. То есть попросил... В записке. — И чем ты ему пригрозила? Но сестра не ответила. Вместо этого она рассматривала его пальцы. На обычно бледной, почти прозрачной коже, действительно была кровь... Запекшаяся, опоясывающая каждый ноготь неприятным, красно-коричневым ободком. — Рюноске. Теперь уже ее голос звучал медленно, почти предупреждающе. Обычно тихий и по-своему мелодичный, сейчас он отдавал хрипотцой, как бывает после долгого молчания. Само собой, он не понаслышке знал, что это нормально, как и ее беспокойство о нем... Знал, но нервничал, как если бы впервые оказался не хищником, каким привык себя считать, а несчастным оленем, что застыл в свете фар. — Слушай, — стянув маску и стерев возникшую под ней испарину, она мягко сжала его ладонь. — Я знаю, у нас обоих много работы, но... Я правда не понимаю, что с тобой. Когда ты очнулся, я была так рада... Такие жуткие травмы и вот, после этого ужаса ты снова со мной, почти полностью здоровый, но... Ее голос дрогнул. Верный признак, что с минуты на минуту за этой слабостью последует другая: слезы. И... Нет. Он знал, что Гин отнюдь не плакса, и потому, должно быть, относился к ее эмоциям с куда большим терпением, чем, например, к Ичие. — Рю, ты не ночуешь дома. Даже когда у тебя нет заданий, ты приходишь только под утро и зачем-то прячешься в душе. Я... Я беспокоюсь. Глядя в изможденное тревогой лицо, юноша, вопреки своей обычной, последнее время почти покинувшей его самоуверенности, засомневался, что сумеет снова солгать. Тепло родной ладони обычно действовало на него также успокаивающе, как и в детстве, когда, вынужденные укрываться от буйств непогоды, они могли согреться только в объятиях друг друга. Но... Неспешно высвободившись, он взял чужую ладонь в свои руки и долго, слишком долго смотрел на нее, как если бы видел впервые. Впрочем... Почему как? Разве он не видел все впервые? Не успел Рюноске мысленно задать себе этот вопрос, как все вокруг: Гин, эта комната, он сам — все пошло рябью, будто его Расемон внезапно все приостановил, поглощая очередного, как недавний нож сестры, незванного гостя. И ему, владельцу столь полезной способности следовало бы радоваться, как он делал это раньше, но... Ох уж это «но», которого он так опасался... В отличии от самого портового пса, оно следило за каждым движением темноволосой девушки, как если б у той для него больше не было ни имени, ни чувств, ни, как совсем скоро не преминуло бы случится, жизни. Поймав себя на этой мысли — не Расемона, не какого-то эфемерного врага, а именно себя... Рюноске резко отшатнулся. Теперь, кажется, даже слова давались ему с трудом. — Пока... Пока я не могу тебе рассказать, но как только я решу свою проблему, ты первая узнаешь... Хорошо? Он говорил торопливо, осекался. И если бы Гин плохо знала своего брата, то подумала бы... Подумала, что он напуган. Напуган и именно поэтому весь их разговор время от времени косился в противоположный угол. *** Ночь. Рюноске не знает, как долго сможет это контролировать и сегодняшняя встреча с сестрой прямое тому доказательство. Он все еще... Все еще видит Его. Белый, словно призрак, размытый (благодаря Расемону) силуэт хищника преследует его, заставляет замечать краем глаза свой искаженный, поистине чудовищный оскал. Замерев, юноша останавливается посреди узкого тупика из зданий, куда, как определил прячущийся в тени хищник, совсем скоро забредет один из припозднившихся офисных работников. Тяжело дыша, Рюноске нервно провел ладонью по волосам. Сегодняшней ночью, как и любой другой после его выхода из комы, все казалось ему слишком. Кровь внутри слишком шумит, воздух в городе слишком горячий, его человеческое тело слишком... Слабое. «Но ничего» — эти слова, раздавшись где-то внутри его головы, почти успокоили, дали надежду, что совсем скоро все закончится. И ведь правда: не успел он подумать, откуда у него такие странные, удлиненные ногти, ведь он не призывал доспехи Расемона, как... Как где-то со стороны входа в этот тупик показалось движение. Оно звучало неуверенными шагами по еще не остывшему после дневного тепла асфальту, дышало учащенно, будто тот, кто шел, спешил, а еще пахло... Пахло так, как одновременно пахнет и добыча, и, как странно бы это не звучало даже для самого Рюноске, давний товарищ. Акутагава двигался тихо. Так тихо, словно в темноте, через которую должен был пройти не то его друг, не то жертва, не было никого. Ни мусорных баков, за коими недавно прятался мафиози, ни ошметков давней, уже начавшей подгнивать, предыдущей жертвы, ни привычного черного плаща, который валялся, позабытый, где-то в том же мусоре. Если бы Гин была чуть более бдительна, то заметила бы, как ее брат каждую ночь меняет один черный плащ на другой, когда раньше ему хватало толького одного. Одного, подаренного некогда ненавистным все той же Гин, наставником. Поняла бы она тогда, что ее брат... Другой? Рюноске это было не так уж и важно, особенно когда интересующий его человек забрел на середину тупика и, даже заметив его, сгорбленного, словно готовящегося к прыжку, совершенно ничего не предпринял. Не закричал, не метнулся бежать, а просто смотрел на него так, будто видел далеко не один раз и сегодняшняя ночь не была исключением. Рюноске оскалился. Не успел объект повернуться к нему спиной, словно грезил, что может уйти, как мохнатые черные лапы впились в его плечи, разрывая их выпущенными когтями. Теплая кровь, наконец высвободившаяся из чужого тела, до боли знакомый голос, и, конечно, крик. Крик, что оказался заглушен противным (для кого угодно, но не для Рюноске) булькающим звуком. Ацуши не успел понять, что случилось, но даже если бы успел, вряд ли бы поверил... Откуда ему было знать, что царапины, что он оставил Акутагаве в их первой битве, приведут к тому, о чем предупреждало каждое поверье об оборотнях? Откуда бы он знал, что тигр, которого он за всю жизнь привык видеть краем глаза... В эту ночь окажется не его даром? И, конечно, посвяти Накаджима чуть больше времени изучению своей регенерации, он бы знал, что его голова, болтающаяся сейчас в зубах черного зверя... Никогда больше не обретет тело.