(Не)подходящий момент

Его величественный облик взращивал в душе высокие, трепетные чувства. Тело откликалось на эти внутренние метаморфозы: щеки рдели румянцем, дыхание и сердцебиение участились, ладони вспотели. Он чувствовал себя стоящим у пантеона — и взгляд Архонта был устремлен прямо на него. Это не влюбленность, но чувство выше, благороднее и сильнее. В горле от чего-то стало сухо, да так, что воздух шершавыми комочками глухо падал в лёгкие, вызывая приступ кашля. Секунда, и взгляд стал осмысленным, а все приписанные ранее ощущения снесло, как порывом холодного ветра. Он пришел в чувства, прочистил горло и выдал: — И в этом ты собрался идти на собрание Даршанов? Его Бог же изменился в лице: свел брови к переносице, образовывая старящую его складку, упер руки в бока, да и в целом выглядел крайне оскорбленным. — А что не так? — Ты уже не молод. Смотри, у тебя морщины, — он сам отзеркалил позу собеседника, окончательно возвращая здравый рассудок. Больше не было величественности, возвышенности и около религиозных сравнений. Напротив стоял просто Кавех. Образ Архонта, мгновение назад образовавшийся в подкорке сознания — всего лишь иллюзия. Просто мираж, внезапно выросший из плавящегося воздуха где-то в сердце пустыни. Но сейчас он снова видит Кавеха в красивых одеждах, и разум идет рябью, словно вода с неосторожно брошенным в нее камнем. А ревность заменяет собой все светлые чувства, поднимаясь тенью на задворках сознания. — Хайтам, ты очень груб, — Кавех скрывается в примерочной, собираясь снять приглянувшийся наряд, который, однако, попросит отложить на будущее. Все-таки взгляд Аль-Хайтама, секундный и мимолетный, стоил того. Аль-Хайтам ловит себя на мысли — везде ему чудится хтонь (и Кавех не исключение) — но что-то в нем отличалось от остальных. Что-то такое, на что долго смотреть нельзя, а любые взаимодействия лучше сводить к минимуму. Кавех — ловушка, лабиринт, загадка Каэнри`ах. И со страстью искателя приключений он игнорирует такие запреты. Идет до конца и напролом. Аль-Хайтам отгораживается от мира, его всюду преследуют чертовы зеркала — людские грехи, отражение социума и его самого. В Кавехе это особенно заметно: в нем виднеются собственные пороки, приумноженные в сто крат, отчего раздражение волнами гнева стремится наружу из пучин души. Он голодными волчьими глазами смотрит из-под опущенных век. Кавех думает — раздражение, Аль-Хайтам же — вожделение, но в своем понимании. Секретарь не из тех, кто будет лелеять и сыпать цветами, кто станет будить поцелуями и мерить губами температуру лба — так думает он, и Кавех охотно верит. Без диссонансов в его голове уживались правда с выстроенной Аль-Хайтамом ложью. Но вот, мужчина снова является в наряде: легкая белая хлопковая рубашка без вырезов, аккуратные полоски темной ткани — галстук и такого же цвета строгий жилет, узкие брюки, обтягивающие его стройные ноги. Аль-Хайтам снова преисполнился мыслью, что перед ним сам Архонт, Изначальный или может быть существо намного выше, сильнее, изящнее. Грацией можно было захлебнуться, ослепнуть и в ритме скерцо отбивать такт по лакированному полу, прижимая талию к себе. Ощущать сквозь ткань жар чужого тела и… — Уже лучше. Выглядишь не как бард-бродяга, — нарочно снисходительно. Необязательное равнодушие. Поддельная язвительность. — Тогда это, — соглашается Кавех, глядя на себя в зеркало и в отражении улавливая тот взгляд, которыми обычные люди смотрят на произведения искусства. Он все понимает и даже не обижается на резкость в голосе и оскорбления. Правда-то на лице написана. Стоит лишь удивляться, как секретарь вообще занимает свою должность, если все читается по взгляду? Или может Кавех слишком хорошо его знает? — Хм, а если-? — Кавех не заканчивает мысль, снимая заколки с прядей и собирая в строгий хвост копну светлых волос. — Так лучше? В скерцо теперь пуститься хочет не только тело, но и сердце. Оно, пристукивая каблучками по полу, беззаботно отчеканивает ритм меж ребер Аль-Хайтама. Он видел, как красота его металась от божественной к демонической. Кран, подающий кислород, туго закручивают. Он отворачивается, чтобы не умереть прямо здесь и сейчас. Аль-Хайтам никогда не понимал красоты природных сил, их пошлость. Никогда не понимал красоту, явление как таковое, но сейчас в полной мере ощутил. Почувствовал. Вот, о чем говорил Кавех, рассуждая о своих чертежах и планах на Алькасар-Сарай. — Закончил? — спрашивает Аль-Хайтам привычным тоном, словно ему были в страшную тягость все эти хождения по магазинам. Словно у него нет других дел. — Ты можешь мне помочь? Я зацепился, — отвечает ему Кавех из примерочной. Секретарь же выдыхает. — Несчастье ты ходячее, — бурчит тот, осторожно просачиваясь внутрь, чтобы ненароком не показать посетителям Кавеха. Мужчина стоял спиной ко входу, пытаясь распутать волосы, что накрутились на пуговицу рубашки. — Отрастил косы, — тон недовольный, но снисходительный. Пальцы касаются волос в попытках распутать узел. Голова же занята бледной кожей шеи, взгляд скользил и под одежду. — О, спасибо! — Кавех улыбается, скидывая рубашку через голову. Внутри у аль-Хайтам взрывается сверхновая. Он так и застыл с руками у его шеи, пальцы чуть подрагивали, а взгляд намертво прицепился к спине, к плечам, выступающим позвонкам, угловатым линиям, мышцам под кожей. Кавех определенно выглядел хорошо в дорогой одежде, но бесподобно он выглядел без нее. И раздеть блондина — исключительно вопрос эстетики. — Я еще тут, — раздраженно было кинуто в зеркало, в отражение отражения. — И? — кажется, блондин и правда не видел в этом никакой проблемы. — Тебя бы я еще не стеснялся. Или…? Тут Кавех разворачивается на одних носочках. Непозволительно близко. Выстрел наугад — можно было бы подумать, но Кавех прекрасно все осознавал, прекрасно понимал и своими глазами видел рождение звезды внутри Аль-Хайтама. Это мог бы быть выстрел наугад, если бы это были не они. Аль-Хайтам верил не в непобедимость зла, но в неизбежность поражения. Поэтому он прижал Кавеха к стене, не действуя, а угрожая. Кавех к такому раскладу был готов. Видел по глазам, а в них вызов. И только сейчас Аль-Хайтам понял — он в этой партии проигравший. «Зло» победило, поражение и правда оказалось неизбежным. — Другой на моем месте сейчас бы выдрал тебя, как шлюху портовую, — полушёпотом, горячим дыханием в губы. — Будь осторожней, Кави. — Другой бы не стал меня прижимать и предупреждать, — таким же тоном ответил Кавех — они играют сейчас по его правилам. — Это только твоя болезнь. Все представление, Хайтам, для одного зрителя. Шаги сзади и встревоженный голос девушки: «Господин, у Вас все в порядке?» Аль-Хайтам повернулся на звук, собираясь ответить, но тут его схватили за подбородок, возвращая к исходному положению, к точке невозврата. — Не отводи глаза, милый, когда перед тобой змей, — мурлыкал Кавех, а потом чуть громче добавил. — Все в порядке! За это Аль-Хайтам и не любил Кавеха. Для всех он немного шумный и душевный. Для всех он сплетник и несерьезный человек. Но секретарь знал другую его сторону. Только он видел её и страшно ненавидел, как Богиня мудрости ненавидит знания. Взять ситуацию в свои руки — логичное решение, и чужое тепло не станет преградой. Чужая тяжесть рук на своих плечах — ничего не значит. — Поговорим дома, — Аль-Хайтам выпутывается из смертельной хватки, стараясь больше не смотреть на соседа. Избегать зрительного контакта и хоть как-то взять под контроль возбуждение. — Как знаешь, — просто отвечает ему Кавех, явно довольный проделанной работой. — Как знаешь. Конечно же, дома они забыли об этом поговорить. Ссора, разбитые чашки — демоническая красота. Аль-Хайтам смотрит в книгу, а Кавех уходит. «В другой раз» — думает каждый, глотая обиду.