неопознанный объект

Заснеженный рождественский Ноусли, увешанный несчётным количеством разноцветных гирлянд, казался невероятно уютным. Все люди по большей части уже ютились по домам, вовсю празднуя в семейном уютном кругу, украшая пышную ёлку, наполняя чулки подарками и сладостями, а после запекая стереотипного, огромного, румяного гуся. Юнги шёл самым тихим переулком, петляя пустынными дворами, в которых лишь периодически встречались одинокие пожилые парочки с мирными собаками. В лицо бил хлёсткий колючий ветер, запутывая снежинки в смоляных волосах, заставляя их неприятно мокнуть, прилипая к вискам. Очки в чёрной оправе запотели. Тёмное серое пальто совершенно не спасало от всепоглощающего холода. Мин просто мечтал поскорее добраться до дома, мирно отогреться и поужинать спаржей. Вечерок так себе при условии, что он всей душой ненавидел спаржу. Чем богаты, тем и рады, как говорится. Юнги недовольно топал до того момента, пока боковым зрением не уловил фигуру в сугробе справа. Он повернулся, пытаясь приглядеться. Снял очки, неуклюже протирая их об и так мокрое пальто, после надевая обратно. Стало только хуже. Отлично. Фейерверк. Пришлось доставать небольшой платочек, чтобы избавиться от влажных разводов на стёклах. Теперь Мин мог разглядеть парня в одних голубых джинсах и забавном пышном нежно-розовом пуховике. Он делал снежного ангелочка, двигая руками вверх-вниз, а ногами вправо-влево, и смотрел в звёздное огромное небо, раскрывшееся над ними. Юнги видел, что мальчик стопроцентно был подростком, совсем худым и невысоким. – Земля, приём, – громко позвал Мин, желая привлечь на себя внимание. Парнишка слегка приподнялся на локтях и наклонил голову вбок, будто бы изучая Юнги как дикий зверёк. Он расплылся в хитрой улыбке, долго сохраняя молчание, лишь после выдавая лаконичное: – Здравствуй, загадочный путник. – Что ты тут делаешь? – серьёзно поинтересовался Мин, выгибая тёмную бровь. – Ангелочка, – невозмутимо выдал Хосок. – Это я вижу. Тебе сколько лет? – спросил Юнги, подходя поближе и чувствуя себя в каком-то фильме ужасов, где потрошители сделали мальчика приманкой, чтобы как минимум ограбить его и как максимум мучительно убивать, выдирая ногти и расчленяя наживую. – Восемнадцать. С половиной, – ответил Чон, принимаясь лениво рассматривать незнакомца, который вдруг решил потревожить его покой. – А-а, вот оно что, с целой половиной, – развеселённо хохотнул Мин, – Где твои родители? – У меня нет родителей, – безразлично пожал плечами Хосок. – А кто есть? – непонятливо нахмурился Юнги. – Была сестра. Старшая, но сегодня уже нет. Два месяца назад уже нет, – Чон упал обратно на снег, с былым упорством продолжая делать снежного ангелочка, будто бы и вовсе не замечая прохожего. – Почему ты один? – Мин зажмурился от очередного порыва ледяного ветра. – А ты почему один? – отзеркалил Хосок. Юнги слегка опешил. Действительно. – Я первый спросил, – упёрся хён. – Первое слово съела корова, – нагловато довольно улыбнулся Хосок в небо, – Ну а второе – сжевала овца. – Простудишься же. Иди домой, – покачал головой Юнги, промерзая до самых костей лишь от одного вида тонкой одежды на донсёне. – Нет, ты, – хмыкнул Чон. – Поднимайся, – Юнги подошёл и протянул руку, за которую резво схватился Хосок и тут же повалил его за собой, задорно хихикая. Мин даже растерялся, совершенно не ожидая подобного поворота событий, и с пару мгновений лишь шокированно молчал, глядя на довольно улыбающегося донсёна, щёки и пимпочка носа которого были ярко-алого цвета, а на ресницах собрался белый иней. Юнги возмущённо набрал в лёгкие воздуха, чтобы начать сварливо ругаться, – Где это видано, маленький негодник? Ты откуда такой разбойный взялся? – Мама говорила, что меня принёс гигантский зелёный птеродактиль, но сестра уверяла, что я внебрачный сын Питбуля. Ну тот, который: ‘I know you want me, you know i want ya’*, – пропел Хосок, и хён расхохотался во всё горло, падая спиной в снег. Господи, эта ситуация становилась всё страннее и страннее с каждой минутой. – Серьёзно? – неверяще поинтересовался Мин. – Вполне, – утвердительно кивнул Чон, не меняясь в лице. – Это всё объясняет, – вздохнул Юнги, – Пойдём, я тебя домой отведу. – Зачем? – Хосок заинтересованно потянулся к лицу хёна и мягко ткнул в кончик красного носа, после довольно улыбаясь. – Потому что ночь, – терпеливо пояснил Мин, не понимая, что подросток делал в сугробе, в закоулке совершенно один. – Улица. Фонарь. Аптека? – парировал Чон, видимо совершенно не собираясь клеить диалог в том русле, которого желал Юнги. Они пялились друг на друга. Взгляд хёна был достаточно озадаченным, хосоков же – умиротворенным, невозмутимым, словно его совершенно не волновал подошедший мужчина старше его как минимум на лет пять. – Тебе не страшно одному тут сидеть? – поинтересовался Мин. – Всё страшное уже произошло, – просто улыбнулся донсён, и от этих слов по позвоночнику Юнги прошлось стадо мурашек, в горле встал плотный склизкий ком, в груди застрял вздох. – Где твои друзья? – хён уже и вовсе не знал, что делать, ведь оставлять мальчишку в подобном положении казалось дикостью. – Ума не приложу, – покачал головой Хосок. – Никого нет? – Мину всё больше казалось, будто он просто где-то смачно приложился, поскользнувшись, и происходящее ему чудилось. – Я есть. И во-он там, – Хосок показал в небо, – На Луне кратер не большой, но и не маленький, средний. Глубокий и ровный. Похож на мыльный пузырь. Глаз не отвести. Это Гретель. – Как Гретель и Гензель? – озадаченно поинтересовался Юнги, глядя на ночное тёмно-синее, почти чёрное полотно с разбрызганными тут и там белыми каплями акрила, складывающимися в созвездия. – Да. Можешь выбрать Гензель, – добродушно улыбнулся Чон. Они посмотрели друг на друга и задержали безмятежный зрительный контакт. Мин почувствовал, что у донсёна имелась какая-то волшебная суперсила – делать всё вокруг эфемерным, утихомиренным и нереальным словно. Он задумался на пару мгновений, вглядываясь в мелкие кратеры на Луне, после выбирая один из самых мелких: – Пусть будет вот этот, – Юнги выдержал паузу, – Тебе не холодно? На улице мороз, хозяин собаку во двор не выгонит, а ты в джинсах, да пуховике коротком. У тебя вон зуб на зуб не попадает. Пойдём. – Куда? – спросил Хосок, наклоняя голову вбок и снова становясь похожим на маленького Маугли. Его глаза сверкали, словно две бисерные бусины, их разрез был острым как лезвие ножа, губы сердечком, на верхней родинка, нос ровный, а профиль казался идеальным, как с картинки. Будто бы кто-то шёл впопыхах и по неосторожности обронил драгоценный самородок. – А где ты живёшь? – спросил Мин, мысленно вспомнив все молитвы в надежде, что мальчишка перестанет говорить загадками и наконец даст отвести себя домой. Они валялись в грёбанном сугробе уже с минут сорок точно, Юнги перестал чувствовать свои конечности и безбожно дрожал, но принципиально не собирался оставлять Хосока одного. Это казалось ему невероятно страшным. Чон явно будто бы потерялся. Как дворовой щенок, которому некуда было прибиться. – Нигде, – просто ответил донсён. – В смысле? С Луны свалился? – опешил Юнги, уже вовсе не понимая суть происходящего. – Почти. С квартиры за неуплату, – безразлично хмыкнул Хосок. – А вещи твои где? – Мин начинал конкретно паниковать. – Тут, – донсён кивнул за их спины, где в сугробе едва-едва виднелся светло-жёлтый рюкзак. – Отец Небесный, и ты лежишь в сугробе в Рождество, когда тебе некуда пойти? – шокированно выдал Юнги, ощущая панику при одной только мысли о том, что бы могло случиться, не заметь он мальчишку. – Как ты догадался? – проказливо хмыкнул Хосок, глаза блеснули хитростью. Казалось, его совершенно не волновало происходящее, – Таки раскусил меня. – Вставай, диво дивное, – строго произнёс Юнги, неуклюже выбираясь из сугроба и подавая руку Хосоку, который по ощущениям был легче пушинки, – Совсем худющий. Ты когда ел в последний раз? – Вчера, – незаинтересованно пожал плечами Чон. Мин чуть ли не взвыл от осознания ужаса происходящего. Он подхватил чужой рюкзак и резво потащил его вместе с донсёном по переулку, стараясь не поскользнуться по пути. – Как тебя зовут? – запыхавшись, поинтересовался хён. – Хосок, – ответил донсён, – Чон Хосок. – Я Мин Юнги, и я, Хосок, честно, в полном культурном шоке от тебя. Что ты планировал делать, если бы не пришёл я? – его охватил мандраж, всё тело потряхивало. Да этот мальчишка окоченел бы насмерть! Сколько он уже там пролежал? Час? Два? Больше? – Ангелочков, – донсён хлопал глазами так, словно ничего особенного не произошло. В своём несуразном пуховике Чон походил на большую плюшевую зефирку. – Ты понимаешь, что мог умереть? – на грани паники поинтересовался Юнги. – Понимаю, – спокойно ответил Хосок. Несмотря на невероятно морозную погоду, тело Мина окатило будто бы крутым кипятком, он начал шумно дышать, смотря на невозмутимого донсёна и понимая, что тот, кажется, признался ему в том, что был не прочь совершить самоубийство. С Рождеством, блять. *** В небольшой кухне стоял запах жареной спаржи, залежавшейся сдобы с корицей и терпкого чёрного кофе. Деревянный, старый, скрипящий пол был покрыт оранжевой краской, которая сильно облупилась со временем. По правую руку стоял поношенный гарнитур с видавшей виды электрической плитой, коричневыми ящичками с не смазанными петлями и металлической раковиной. По левую же ветхий столик с аляпистыми красными маками на клеёнке, пару расшатанных табуреток и белый холодильник с кучей разномастных магнитов, оставшихся с доисторических времён. Из окна напротив можно было частично заметить стену такого же серого человеческого муравейника, но открывался и вид на пустующее Богом забытое поле, сейчас заметённое плотным слоем мягкого снега, а над ним расплосталось обширное бескрайнее звёздное небо. Хосок сидел на столешнице в большой, шерстяной, клетчатой рубашке Юнги и его же тёплых бордовых штанах. Мин поручил согреваться, налил чаю с конским количеством сахара, сунул в руки тарелку с овощной смесью с рисом и напялил на ноги толстенные носки. Теперь Чон ощущал себя настоящей печкой. Он размахивал ногами туда-сюда, без особого энтузиазма ковыряясь в еде вилкой и выглядя донельзя потерянным. Мин оделся в безразмерный фиолетовый пуловер и пижамные бежевые штаны. Юнги внимательно наблюдал за молчаливым донсёном с табуретки напротив. Мысли окончательно спутались, полный бардак. – Откуда ты, Хосок? – у Мина были тысяча и один вопрос, которые переполняли голову до отказа. – Нью-Гэмпшир, – кратко ответил Чон. – Как ты тут оказался? – нахмурился Юнги, потому что Нью-Гэмпшир был ну очень далёк от Ноусли. – Сестра привезла, – донсён чувствовал себя не на своём месте, будто бы дикого подвального котёнка приютили, затащив в тёплый дом. Вроде как хорошо, но как-то ужасно неуютно, чуждо, плохо. – Где твои родные? – Мин понимал, что тема была явно не самой приятной, но уточнить стоило. – Мама – передозировка. Начинала с амфетамина и кокаина, закончила крэком. Классика. История стара как мир. Папа повесился через месяц. Любил её очень. До смерти, – цинично хмыкнул Хосок, слегка кривясь в отвращении, – Сестра умерла от рака крови два месяца назад. Бабушки, дедушки, кто отошёл в мир иной, кто отказался от нас сто лет тому назад. – А ты..? – хёну не хватило смелости озвучить полный вопрос. Хосок резко поднял голову на Юнги, глядя насмешливо и улыбаясь как-то странно, после выпаливая: – А я из психдиспансера вышел месяц назад. Пытался покончить с собой. Наглотался таблеток. Поступил с попыткой суицида, вышел с диагнозом. Аффективный психоз. Форма не тяжёлая, инвалидность не ставили, но справочка имеется, поэтому работу сложно найти. Вот такие пироги, загадочный путник. Знаю, звучит ужасающе. Ну, в принципе, от человека, которого ты нашёл в сугробе, ожидать другого и не стоило. Я не шибко опасный вроде. Уйду, как чай допью. Ну, или сейчас могу, если ты переживаешь, что я тебя прирежу ножичком от масла, – он безразлично пожал плечами. – Куда ты пойдёшь? Сиди смирно, – покачал головой Юнги, ошарашенный полученной информацией. Интересный подарок подкинула ему судьба, – Вот уж правда диво дивное. Почему не ешь? – Не хочу, – Хосок поджал губы, поверженно отставляя тарелку в сторону, – И на кой я тебе тут? – В хозяйстве пригодишься, – хмыкнул Мин, понимая, что выбора у них как такового не было. Куда донсёну идти? На улицу? В трескучий мороз, пробивающий до самых костей? – Я не шибко хозяйственный. Даже гвозди забивать не умею, – Чон выгнул бровь. Пушистые светло-каштановые волосы спутались и торчали в разные стороны. Он выглядел неимоверно крошечным, совсем худым, угловатым и точёным. У мальчишки сильно выпирали ключицы, лодыжки казались очень костлявыми, пальцы были тонкими, хрустальными. – Ты, получается, только школу окончил? – как бы пропустив слова донсёна мимо ушей, поинтересовался Юнги. – Получается, так, – кивнул Хосок, заинтересованно разглядывая нового товарища. Тот представлялся ему эдаким дивным рождественским чудом. Чон не был уверен, хотел бы он такого чуда. Донсён уже давненько не хотел ничего, кроме как избавиться от всепоглощающей пульсирующей боли, отдающей в виски на ежедневной основе. – Тебе лечиться надо и поступать? – просто для галочки спросил Мин. – Надо, – поджал губы Хосок. Юнги вдохнул, прикрывая глаза и пытаясь понять, как помочь оставленному на произвол судьбы мальчишке. В груди сжалось сердце. Совсем юный, потерянный и сломленный Хосок не мог обратиться за помощью ни к одной живой душе. Остаться на улице с рюкзаком вещей, кто сможет принять подобное? Чон уселся на стол рядом с хёном, табуретки его вообще не интересовали, он передвигался как небольшой дикий зверёк. Это умиляло Мина. – Ты взрослый? – поинтересовался Хосок, приближаясь к лицу Юнги, чтобы разглядеть поближе: острый разрез глаз, носик-пимпочка, мягкий изгиб губ, фарфоровая кожа и тёмные брови. От хёна приятно пахло каким-то клёном и виноградом, достаточно осенним запахом, который выбивался из рождественской атмосферы. – Да, чудо, я взрослый. Мне двадцать девять лет, – спокойно кивнул Мин, смотря в любопытные глаза донсёна и невольно расплываясь в улыбке от подобного проявления детской непосредственности. Психика человека формируется примерно до девяти лет и, если ребёнок был занят проблемами родителей, вместо того, чтобы окрепнуть ментально, в дальнейшем это аукнется мама не горюй ветхой, провисающей нервной системой. Хосок, вероятнее всего, был именно этим случаем. – Ничего себе, – заинтригованно выдал Чон, продолжая изучать Мина с ног до головы, – А по тебе и не скажешь. Думал, студент. Кем ты работаешь, взрослый-взрослый Юнги? – Тебе будет неинтересно. Я копирайтер. Работаю из дома, выбрался на пять минут буквально глянуть корзиночки с ванилью и малиной в ближайшей пекарне, а нашёл тебя, – хмыкнул Мин. – Не повезло, – раздосадовано вздохнул Хосок, – Корзиночки хоть купил? – Не-а, – покачал головой Юнги, – рождественские коршуны всё разобрали. – Ты выглядишь очень серьёзным. И немного грустным. Ты грустный? – Чон аккуратно потрогал густые чёрные волосы хёна, пропуская прядки сквозь пальцы и после утыкаясь носом в макушку, чтобы вдохнуть аромат терпкого мятного шампуня. Мин не пресекал данные манипуляции, его это тешило. – Я не знаю, чудо. Как тебе кажется? – Юнги держал зрительный контакт с Хосоком, который смотрел на него абсолютно бесхитростно. – Ты, наверное, нелюдимый? Одинокий? Тут пахнет только тобой, – подметил Чон, на всякий случай ещё раз оглядываясь по сторонам и принюхиваясь. Ему нравилась уютная квартирка, она была обставлена довольно бедно, но это, скорее всего, свидетельствовало о том, что жильё было не съёмным, а купленным. – Что-то вроде того. Я домашний человек, не люблю куда-то выбираться. Совсем, – пожал плечами Мин. У него было парочку друзей, оставшихся с университета, несколько знакомых, но он предпочитал узкий круг общения. – А родители? – Хосок выгнул бровь. – У меня только отец. Мама умерла при родах. Анемия, много крови потеряла, – пояснил Юнги, чувствуя то, как донсён снова начал практически невесомо и ненавязчиво перебирать его волосы, – Отец переехал в Ноусли со своей женой и двумя детьми. Редко видимся, периодически созваниваемся по ‘скайпу’. – Ты один, и я один, – Чон вздохнул, глядя на хёна и мягко улыбаясь. – Теперь, видимо, мы одни, – ухмыльнулся Мин.